Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Полторы сотни тел. Полторы сотни молодых жизней, оборванных за одну кошмарную ночь. Я стоял среди выживших и пытался осмыслить эту цифру. Еще два дня назад эти парни и девушки шли рядом со мной по лесным тропам, делили скудный паек у костра, шутили, громко смеялись и занимались любовью в ночном лесу. А теперь от них остался только пепел и дым, поднимающийся к равнодушным звездам.

Площадь перед башней была заполнена выжившими кадетами. Мы стояли тесно, плечом к плечу, словно инстинктивно искали защиты друг у друга. Из трехсот человек, встретивших Прорыв с оружием в руках, в живых осталось чуть больше половины. Остальные догорали в этом чудовищном костре, а их души, уже начали свой путь в невидимые живым чертоги Единого.

Слева от меня стоял Свят. Через нашу связь я чувствовал бурю эмоций, бушующую в его душе — это было похоже на прикосновение к оголенному нерву. Злость, горячая и едкая, как кислота, переполняла его до краев. Он был в ярости на наставников, которые спокойно наблюдали из своей башни, как мы умирали во время битвы с Тварями.

— Сволочи, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, не отрывая взгляда от опустевшего возвышения, где должны были появиться наставники. — Трусливые крысы! Сидели в своей проклятой башне, пока мы захлебывались кровью! Пока Мила кричала от боли, пока Грек держал кишки руками, пока…

Его голос сорвался, и я положил руку ему на плечо, транслируя через прикосновение волну успокоения. Не сейчас, передал я мысленно. Не здесь. Не время.

Ростовский стоял справа от меня. Он излучал ледяное спокойствие, граничащее с абсолютным безразличием. Но я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать — это не равнодушие, а железный самоконтроль, выкованный годами жесткого воспитания в доме отчима.

Он смотрел на погребальный костер отстраненно, практически без эмоций. Ростовский понимал то, что отказывался принимать вспыльчивый Свят — кадеты все равно погибли бы в таком же количестве, если не в сражении с Тварями, то во время финального отбора. Прорыв лишь ускорил неизбежное.

— По крайней мере, это было честно, — негромко произнес Юрий, словно читая мои мысли. — Они погибли в бою, с оружием в руках, защищая товарищей. Это лучше, чем быть зарезанным на арене ими же из-за удовой Руны на запястье.

Я кивнул, разделяя его хладнокровный прагматизм. За месяцы Игр я научился принимать смерть как неотъемлемую часть нашего существования, как восход солнца или смену времен года. Неизбежную, неумолимую, беспристрастную.

Игры меняли меня, день за днем, смерть за смертью, превращая в того, кем я поклялся никогда не стать. В подобие моего биологического отца — князя Псковского. Постепенно, незаметно для самого себя, я становился настоящим апостольным князем — не по крови, которая текла в моих венах, а по духу. Жестоким, расчетливым, способным переступать через трупы ради достижения цели.

Это превращение было очевидным, но больше не пугало. Я воспринимал свою трансформацию как нечто неизбежное, как линьку змеи, сбрасывающей старую кожу. Возможно, потому что уже дважды оказывался в шаге от смерти и знал — рано или поздно удача отвернется от меня. И тогда мое тело будет гореть в таком же костре, а кто-то другой будет стоять и равнодушно наблюдать за алыми языками пламени.

Тяжелый скрип массивных дверей главной башни разорвал тишину. Створки распахнулись медленно, театрально, словно открывая занавес перед последним актом трагедии. Из темного проема появились фигуры наставников — двенадцать воинов в потертых кожаных доспехах, на чьих запястьях мерцали десятки рун. Каждый из них был живой легендой, прошедшей через Игры, выжившей в бесчисленных сражениях, поднявшейся к вершинам Рунной силы по лестнице из трупов.

Они двигались размеренно, с достоинством тех, кому нечего стыдиться и некого бояться. Их лица были непроницаемыми масками, отточенными годами наблюдения за чужими смертями. Возглавлял процессию воевода Ладожский — высокий, широкоплечий, с прямой осанкой и суровым, изуродованным шрамом лицом.

Процессия поднялась на возвышение. Наставники выстроились полукругом за спиной воеводы. Гдовский стоял третьим слева — огромный, словно медведь, с непроницаемым выражением лица. Но я заметил, как его взгляд скользнул по нашей поредевшей команде, и на мгновение в глазах мелькнуло что-то похожее на сожаление. Или мне просто хотелось это увидеть.

Остальные сохраняли на лицах выражения абсолютного безразличия. Они уже видели сотни костров, тысячи опустошенных лиц, и давно перестали испытывать что-то, кроме профессионального интереса.

Ладожский окинул площадь тяжелым взглядом, медленно поворачивая голову слева направо, словно пересчитывая выживших. В отсветах погребального костра его лицо казалось отлитым из красной бронзы — неподвижное и суровое, лишенное даже намека на человеческие эмоции. Он поднял правую руку, и на площади воцарилась абсолютная тишина.

— Кадеты Российской Империи! — голос воеводы, усиленный рунной магией, прогремел над площадью, эхом отражаясь от древних стен. — Вчерашний Прорыв стал неожиданностью для всех нас. Здесь, на Полигоне, отгороженном от остального мира защитными барьерами, это крайне редкое явление. За последние пятьдесят лет подобное случалось лишь трижды!

Он сделал выверенную паузу, позволяя словам осесть в наших умах. Прорыв на защищенной территории был почти невозможен. И все же он произошел. Именно с нами, именно сейчас. Совпадение? Или чей-то злой умысел? Этот же вопрос читался в глазах других кадетов.

— Я вижу ваши взгляды! — продолжил воевода, и его голос приобрел металлические нотки. — Вижу едва сдерживаемую ярость в ваших глазах! Вы смотрите на нас и думаете — почему? Почему мы не пришли на помощь? Почему не встали рядом с вами плечом к плечу? Почему позволили вам истекать кровью, пока сами наблюдали из безопасности башни?

По рядам выживших прокатился глухой ропот — шелест десятков голосов, сливающихся в единый недовольный гул. Кто-то не сдержал проклятия, прозвучавшего особенно громко в наступившей тишине. Кто-то сплюнул на камни — жест презрения, граничащий с вызовом. Свят рядом со мной буквально вибрировал от едва сдерживаемой ярости, и я чувствовал через нашу связь, как он борется с желанием выкрикнуть все, что думает об этих «наблюдателях».

— Мы не вмешались сознательно! — Ладожский повысил голос, и его слова обрушились на нас как удары молота. — Не из жестокости, не из безразличия, не из трусости! Мы не вмешались, потому что это был ваш экзамен! Ваше испытание! После окончания Игр, в реальной жизни, когда Прорыв откроется в вашем городе или деревне,