Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

рука легла мне на грудь, левая взметнулась к искаженному Прорывом небу. Золотые руны на ее запястье начали истончаться, а затем погасли. На их месте вспыхнула руна, которой там не должно было быть. Не золотая, как у всех кадетов, а серебряная, холодная и чистая как лунный свет. Целительская Руна.

Серебряное сияние хлынуло в мое тело. Не тепло, а леденящий холод, выжигающий боль. Он ворвался в рану на спине, останавливая кровотечение, сплетая рассеченные сосуды, латая пробитое легкое. Разорванные альвеолы начали срастаться, кровь перестала заливать дыхательные пути. Я сделал судорожный вдох и закашлялся, выплевывая сгустки крови.

— Держись! — Лада плакала, не переставая вливать в меня целительскую силу. Ее слезы капали мне на лицо, смешиваясь с кровью. — Слышишь меня? Не смей умирать!

На периферии зрения появились новые фигуры — десятки кадетов во главе с Ярославом Тульским ворвались на поляну. Они обрушились на сражающихся Тварей как лавина, сметая все на своем пути. Золотые клинки мелькали повсюду, мне казалось, что на запястьях руны пылали ярче звезд.

Твари отступали под натиском подкрепления. Но я не фиксировал подробности — сознание балансировало на грани, то проваливаясь в темноту, то выныривая обратно. Серебряный холод целительства боролся с тянущей в небытие черной слабостью.

Я увидел перед собой Тульского. На его лице не было ни жалости, ни злорадства — только досада и решимость. Он опустился на колени и осмотрел мои раны словно мясник, оценивающий тушу.

— Одной целительской руны недостаточно, — сказал он Ладе, вытирая окровавленные ладони о штаны. — Ты его не спасешь!

— Ты хочешь его убить? — с испугом спросила Лада.

Тульский ухмыльнулся и огляделся по сторонам.

— Несите сюда раненых! — рявкнул он десятникам. — Всех, кто при смерти! Быстро!

Тульский грубо схватил мою здоровую левую руку и вложил в нее рукоять меча. Затем обхватил мою ладонь своей, направляя лезвие к горлу умирающего парня.

— Что ты делаешь⁈ — Лада дернулась, но не убрала рук с моей груди.

— Спасаю ему жизнь, — отрезал Тульский. — Единственным возможным способом. Он нужен команде!

Первым принесли бледного как полотно парня с выпотрошенным животом. Он лежал с закатившимися глазами, но еще дышал — издавал редкие хрипы.

— Прости, — прошептал Тульский умирающему парню, и моя рука с зажатым в ней мечом опустилась.

Я почувствовал, как он дернулся и затих — смерть пришла мгновенно, избавив от мучений.

— Следующего! — приказал Тульский.

Мой меч поднимался и опускался еще девять или десять раз — в какой-то момент я сбился со счета. Кровь умирающих смешивалась с моей собственной и заливала землю подо мной. Лада плакала навзрыд, не переставая лечить, ее слезы капали мне на лицо. Она понимала чудовищность происходящего, но также понимала — другого выбора нет. Либо умрут они, либо я.

Последний удар меча вызвал новую волну боли — чудовищно и сладостной одновременно. Шестая руна — Кеназ не просто светилась — она вплавлялась в кожу на запястье жидким золотом.

Обжигающий огонь растекся по ребрам и костям, просочился в мышцы, потек жидким электричеством по нервам. Я кричал так громко, что сорвал голос и перешел на хрип. Золотое сияние окутало мою грудь и распространилось по телу, запуская процесс регенерации.

А затем пришла сладкая истома, мир утонул во тьме, а вслед за ним и я.

Глава 3

Выживший

Сознание возвращалось медленно, словно нехотя, цепляясь за остатки благословенного забытья. Сначала вернулись ощущения — холод камней под спиной, проникающий сквозь тонкую ткань подстилки, затхлый запах плесени и крови, въевшийся в каждую щель древней кладки. Потом — звуки. Приглушенные голоса снаружи, звон металла о металл, чьи-то стоны и всхлипы.

Я открыл глаза. Над головой хлопал почерневший, будто обугленный брезент, натянутый на деревянные жерди. Сквозь многочисленные прорехи и дыры пробивались косые лучи солнца, рисуя на каменной стене причудливые узоры. Под брезентом царил полумрак, пропитанный запахами йода, гниющих бинтов и той особой смеси пота и отчаяния, которая неизменно сопровождает любой лазарет.

Память услужливо подбросила обрывки воспоминаний — Прорыв, светящиеся неоном Твари, богомол с лапами-косами, Лада, склонившаяся надо мной с заплаканным лицом, серебряное сияние ее целительской руны, удары моего меча…

Снаружи доносился шум голосов — десятки людей говорили одновременно, создавая неразборчивый гул. Иногда сквозь него прорывались отдельные выкрики, команды, чей-то истерический смех, быстро переходящий в рыдания. Звуки жизни, продолжающейся несмотря ни на что.

Я рывком сел, и мир на мгновение покачнулся. Головокружение накатило волной, заставив схватиться за шершавый камень пола. Несколько глубоких вдохов — и туман перед глазами рассеялся. Я огляделся.

Это была не палатка в привычном смысле слова, а импровизированный конусовидный шатер — брезент был наброшен на тонкие, свежесрубленные стволы берез. От влажной древесины шел терпкий, дурманящий аромат, смешиваясь с запахом смолы и свежих опилок. Кто-то явно торопился соорудить укрытие, используя первые попавшиеся под руку материалы.

Пол устилали грубые соломенные маты, пропитанные бурыми пятнами — следами крови предыдущих обитателей этого импровизированного лазарета. В углу валялись обрывки окровавленных бинтов, пустые склянки из-под лекарств и чья-то порванная рубаха, используемая вместо тряпки.

— Слава Единому, ты очнулся! — произнесла сидящая рядом со мной незнакомая девушка.

Я не заметил ее сразу — она сидела в тени, сливаясь с полумраком, неподвижная как статуя. Когда она заговорила, я невольно дернулся, инстинктивно потянувшись к отсутствующему мечу. Рефлексы, выработанные месяцами Игр, срабатывали быстрее разума.

— Сколько я здесь провалялся? — спросил я, и мой голос прозвучал хрипло, словно горло выстлали наждачной бумагой.

Девушка протянула мне кожаную флягу с водой. Я жадно припал к горлышку — вода была теплой, с привкусом кожи и металла, но она показалась мне нектаром богов. Первый глоток обжег израненное горло, второй принес облегчение. Я выпил половину фляги залпом, прежде чем девушка забрала ее у меня.

— Больше суток, — недовольно ответила девчонка, скрестив руки на груди. Ее голос звучал устало, с нотками раздражения. — И все это время я стерегла твою апостольную задницу! Вместо того чтобы отдыхать или ухаживать за ранеными! Знаешь, сколько кадетов нуждается в помощи? А я тут сижу, караулю спящего красавца!

В ее словах сквозила горечь — она явно считала, что ее время можно было потратить с большей пользой. И я не мог ее винить. После Прорыва наверняка было множество дел поважнее, чем охрана одного кадета, пусть и шестирунника.

— Прости, — сказал я,