Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

— Приказ есть приказ, — перебила она, махнув рукой. — Тульский велел охранять тебя и доложить, как только очнешься. И не сметь отлучаться ни на минуту. Знаешь, что он делает с теми, кто не выполняет его приказы?

Она провела ребром ладони по горлу.

— Впрочем, врет он, — добавила девчонка с кривой усмешкой. — Никого он не казнил. Пока. Но все верят, что способен. После того, как он организовал добивание раненых ради рун… Все видели, как он направлял твою руку с мечом. Десять ударов. Десять смертей. Хладнокровно, методично. Многие теперь считают его чудовищем. Но чудовище, которое обеспечивает порядок и раздает пайки — лучше, чем хаос безвластия.

Слово «чудовище» она произнесла с легкой иронией, словно не до конца признавала власть Тульского. Впрочем, после хаоса Прорыва любая власть казалась условной — выживание важнее иерархии.

— Пойду — доложу нашему великому лидеру, что ты воскрес! — сказала Василиса, поднимаясь. — Может, хоть теперь меня отпустят заняться чем-то полезным! Например, помочь Ладе с ранеными. Она одна там с ума сходит — целительская руна выжигает силы быстрее любой тренировки.

При упоминании Лады мое сердце пропустило удар. Она жива. Она здесь. Она спасает людей своей новообретенной силой.

— Кстати, меня Василиной зовут!

— А я Олег…

— Можешь не представляться — теперь твое имя знает каждый кадет!

Она откинула брезентовый полог, и на мгновение в палатку ворвался яркий дневной свет, ударив по глазам тысячей раскаленных игл. Я зажмурился, а когда открыл глаза, девушка уже исчезла.

Я остался один. Медленно, стараясь не делать резких движений, начал осматривать себя. Ожидал увидеть следы ранений — переломы, порезы, хотя бы синяки. Но тело было в идеальном состоянии. Правая рука, которую богомол сломал в нескольких местах, сгибалась без малейшего дискомфорта. Я сжал кулак, разжал — никакой боли, никакой слабости. Кости срослись идеально, не оставив даже намека на перелом.

Осторожно ощупал спину, где коса пробила легкое. Под пальцами ощущалась гладкая кожа, чуть более нежная, чем остальная. Новая кожа, выросшая взамен разорванной. Даже шрама не осталось. Я сделал глубокий вдох — легкие работали идеально, никакого хрипа или боли. Цена этому чуду — жизни десятка смертельно раненых кадетов.

На левом запястье пульсировали шесть рун. Первые пять я знал как свои пять пальцев — Феху, Уруз, Турисаз, Ансуз, Райдо. Они стали частью меня, их сила текла по венам вместе с кровью. Но шестая — Кеназ — все еще ощущалась чужеродной, словно под кожу вживили золотую проволоку. Кожа вокруг нее была чуть припухшей и горячей на ощупь. Руна огня, полученная за жизни, погашенные как свечи.

Когда-то, в начале Игр, эта мысль свела бы меня с ума. Я бы корчился от вины, проклинал себя, не спал, а сейчас… Сейчас я принял это как данность. Еще десять смертей в бесконечном списке. Еще десять призраков, которые будут являться мне в кошмарах. Но я уже свыкся с суровой реальностью Игр — здесь смерть была валютой, которой платили за жизнь, силу и власть. И я тоже платил. Платил не задумываясь.

Брезентовый полог снова распахнулся, впуская поток света и свежего воздуха. На пороге застыл силуэт, и мне потребовалось мгновение, чтобы узнать вошедшего.

Ярослав Тульский выглядел так, словно сам только что вернулся с того света. Лицо осунулось, под глазами залегли темные круги, на щеке красовался свежий порез. Его обычно идеально уложенные волосы спутались и слиплись от пота. Рубаха висела лохмотьями, обнажая многочисленные ссадины и синяки на мускулистом торсе.

Но больше всего поражали его глаза. В них не осталось того холодного расчета, той надменности, которые я помнил. Они были наполнены бесконечной усталостью человека, увидевшего слишком много смертей за слишком короткое время. И еще — решимостью. Железной, несгибаемой решимость продолжать начатое дело несмотря ни на что.

— Здравствуй! — я поднялся на ноги и протянул руку для приветствия.

Мой жест был искренним. Что бы ни было между нами в прошлом, этот человек спас мне жизнь. Организовал все так, чтобы я получил шестую руну и выжил. Направлял мою руку, когда я был слишком слаб, чтобы держать меч. Без него я был бы мертв, а мое тело сейчас догорало бы в погребальном костре.

— Привет! — ответил он и крепко пожал мою ладонь.

Рукопожатие было долгим, почти болезненным. Его пальцы сжали мою ладонь с силой человека, цепляющегося за последние остатки нормальности в мире, сошедшем с ума.

— Спасибо за спасение! — искренне поблагодарил его я, глядя прямо в усталые серые глаза.

— Простым спасибо ты точно не отделаешься! — Ярослав ухмыльнулся, и на мгновение в его глазах мелькнул прежний холодный расчет.

Он отпустил мою руку и сделал шаг назад, окидывая меня оценивающим взглядом с ног до головы, словно торговец, прикидывающий стоимость товара.

— Долг Крови меня вполне устроит, — продолжил он, и его голос стал жестче. — Вполне разумная плата за жизнь и шестую руну на запястье! Не находишь?

Наши взгляды снова встретились, и какое-то время мы молча смотрели друг другу в глаза. В этом безмолвном поединке было больше смысла, чем в сотне слов. Он проверял меня — готов ли я признать долг, понимаю ли цену спасения. А я оценивал его — искренен ли он, или за благородным жестом скрывается угроза.

— Это единственное требование? — ровным голосом спросил я, стараясь не выдать внутреннего напряжения.

— Почему же требование? — на устах Ярослава появилась саркастическая улыбка, превратившая его красивое лицо в циничную маску. — После того, что я сделал, любой благородный арий сам предложил бы Клятву на крови. Вопрос чести, понимаешь ли. Или тебя этому не учили?

Он был прав. Долг чести требовал предложить клятву. К тому же, совсем недавно я сам проделал подобный фокус с командиром команды Лады, Торопецким. Спас его от Твари, а потом намекнул на долг. Карма, похоже, сработала быстрее, чем я ожидал.

— Я собирался это сделать! — не моргнув глазом, соврал я, но он почувствовал мою ложь.

— Я тоже мог бы соврать, — сказал он с усмешкой, прислоняясь к грубо отесанной березовой жерди. — Сказать, что без ума от твоих прекрасных глаз, что не могу жить без твоей улыбки, что каждую ночь вижу тебя во сне…

Он сделал театральную паузу, наслаждаясь моим недоумением, а затем неожиданно расхохотался. Смех был