Фантастика 2026-140 - Павел Игоревич Хохлов

с которым нет необходимости ни в каких сменных одеждах! Снял бельишко, хоть грязное, хоть рваное, хоть, вообще, насквозь прожжёное, кинул в шкафчик, закрыл, снова открыл и – пожалуйста, надевай свеженькое, чистое и глаженое!

Я печально вздохнул своим размышлениям. Возможно, слишком громко. Тилли стремительно оглянулась на звук, взвизгнула и опрометью кинулась в дом, на бегу прикрываясь руками. Мгновенье – и хлопнула входная дверь.

Я почесал затылок и подошёл к белью. Закончил развешивать то, что ещё не было развешено. Выставил руки возле платья и пустил из них сухой жар. А, что? Если я умею пускать из них огонь, почему мне не пустить сухое тепло? Через несколько секунд платье совершенно высохло. Я аккуратно снял его и подошёл к двери. Постучал. Тихо. Я ещё раз постучал. Снова никто не ответил. Я аккуратно приоткрыл дверь. Тилли лежала на лежанке, до подбородка укрытая одеялом и испуганно глядела в мою сторону. Я, что, так изменился, что стал страшным?

Эпизод третий-10

Медленно, стараясь не напугать девушку я подошёл к лежанке и бережно положил платье на одеяло.

- Здравствуй Тилли. Извини, если напугал. Это я, Кляк. Я тебе высушил платье. Я отвернусь, а ты оденься. И поболтаем, если ты не против. Ладно? – и я отвернулся.

Скрипнула лежанка, я услышал, как Тилли поднимается, и на плечо мне легла её прохладная рука. Я повернулся. Тилли не стала надевать платье. Её глаза, вопросительно и немного испуганно, смотрели в мои глаза.

- Кляк… Скажи мне… Я что, стала совсем… непривлекательная? Я так подурнела? Ну, после… тюрьмы?

- Тилли, ты восхитительна! – ответил я искренне, не отводя взгляда, – Ты обворожительна! Ты очаровательна и сексуальна! Ты одним взглядом можешь возбудить не только любого мужчину, ты даже столб можешь возбудить! Ты прекрасна! Ты мила, чиста, нежна и…

Договорить я не смог. Губы девушки коснулись моих губ, и я задохнулся.

Оторвались мы друг от друга только под утро. Разомлевшие, растрёпанные и утомлённые. Насытившиеся друг другом до краёв.

Тилли удивлённо огляделась и потянулась:

- Утро… Неужели, уже утро? Так быстро!

- Да… – хрипло ответил я и прокашлялся, – Утро… И мне уже пора. И в следующий раз я приду не скоро.

- Я понимаю, – она помолчала и заявила совершенно неожиданно, – Кляк, а ты ведь… не разлюбил… её.

- Кого?

- Откуда я знаю? Ту, из-за которой у нас в прошлый раз не получилось.

- Почему ты так думаешь?

- Я не думаю, – улыбнулась девушка, – Я чувствую. И ещё: ты не меньше сорока раз сказал, что «это бесподобно!», «это фантастика!», «я на седьмом небе!», «я тону в этом блаженстве!» и прочее. Ещё ты говорил, что «это божественно!», не знаю, что означает это слово, надеюсь, что-то хорошее. Ты называл меня нежной, притягательной, светлой, обаятельной, восхитительной, чудесной и зовущей. Милой и привлекательной. Чарующей. Неподражаемой. И ни разу не назвал меня любимой. Мне кажется, что это слово у тебя припрятано для другой.

- Знаешь, Тилли… – медленно начал я, но девушка быстро приложила палец к моим губам:

- Не надо слов, Кляк. Не надо. Я не в обиде. Внутренне, я всё равно чувствовала, что мы не созданы друг для друга. Не судьба. А, то, что ночью… я тебе благодарна. Спасибо. Мне это было очень надо, снова почувствовать себя женщиной. Привлекательной и желанной. Потому, что… ну, ты же понимаешь? Спасибо, Кляк.

И Тилли нежно прильнула ко мне, прижимаясь всем телом.

- Тилли, расскажи мне о себе, – попросил я.

Девушка зажмурилась и не расцепляя обвитых вокруг моей шеи рук начала свой рассказ. Ну, почти всё, что я и предполагал. С небольшими вариациями.

Отец её погиб во время войны между Касотосто и Гранацией восемь лет назад. Мать второй раз замуж не вышла. Детей у неё на руках осталось двое, Тилли и её брат Харт. У матери была златошвейная мастерская, по пошиву очень дорогих платьев, для парадных выходов богатых персон. И я сразу вспомнил, что Минопакс, родина Тилли, это зимняя королевская резиденция. Ежегодно король проводит там пару зимних месяцев, предаваясь балам и развлечениям. Наверное, держать златошвейную мастерскую в этом месте выгодно! Хотя, конечно, работа сезонная. А Тилли рассказывала, что во время войны не было вообще никаких заказов, потому, что король был на войне, а без него, какие уж там балы и развлечения? Мать Тилли еле сводила концы с концами, подрабатывая случайными заработками, в основном починкой одежды. Но, всё же сумела сохранить мастерскую и лучших работников, твёрдо веря в будущее. И не прогадала. После войны праздники следовали один за другим. А, значит, посыпались выгодные заказы. За три года удалось вернуть все долги и проценты по долгам, и мастерская начала приносить чистую прибыль. Наконец-то, можно было вздохнуть. Хотя, через три года праздники поутихли, однако дохода хватало для неплохого житья. Нет, не богатого, но достойного. И всё это время, и в нужде и в достатке, Тилли помогала матери. Харта же отдали в ученики к мяснику. Мать полагала, что когда сынок как следует выучится, они скопят достаточно денег, чтобы купить сыну отдельное дело. А свою мастерскую она хотела оставить Тилли. Около пяти лет всё шло хорошо, и мать уже приценивалась к небольшой скотобойне, так как сынок уверял, что почти закончил обучение. Беда пришла, как всегда внезапно. Мать заболела и очень скоро угасла. Туберкулёз. Или по местному, чахотка. Разницы нет, мать умерла, не успев составить завещания. И сынок предъявил права на всё состояние матери.

- Ты же знаешь, Кляк, – жаловалась Тилли, – права женщин начинаются, если женщина – герцогиня. Даже у графинь нет прав на наследование. А, уж у простолюдинок, вроде меня, и подавно. Судья даже не стал выслушивать моё мнение. Просто присудил всё наследство брату, и всё. Я умоляла брата взять только деньги и оставить мне мастерскую, но он только смеялся. Он говорил, что в мастерской работает слишком много хорошеньких девушек. И он считал, что сумеет сделать так, чтобы они и работу делали и… ублажали его. Даром. За то, что он не выгоняет их с работы. Он ничего не понимал в швейном деле, тем более в златошвейном, где главное действующее лицо не швея, а дизайнер. Я умоляла, я стояла на коленях перед ним… а он только смеялся. И он… он выгнал меня прочь.

Сынок без зазрения совести