Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

могла вернуться из печени без препятствий, и где-то в глубине брюшной полости восемнадцатилитровое озеро асцитической жидкости начинало медленно, по капле, рассасываться.

Мы вышли в коридор.

Керим-бей стоял в дальнем конце, у окна, и разговаривал с двумя офицерами из своей охраны. Рядом с ним, у стены, сидели на корточках обе медсестры из операционной и анестезиолог. Руки у них не были связаны, но по позам было понятно, что уйти им не позволят. Один из солдат стоял в двух шагах, придерживая карабин за ремень, и смотрел на них.

Алексей Павлович прислонился к стене рядом со мной. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и потёр переносицу. Жест усталости, в которые уместились катетеризация, операция на открытом сердце и предотвращённое убийство.

Константин сел на банкетку у противоположной стены и вытянул ноги. Он смотрел в пол, и по его лицу было видно, что адреналин уходит, и на его место заступает тяжёлая усталость.

Гурам стоял рядом со мной, скрестив руки на груди. Он смотрел вслед Керим-бею, и на его загорелом лице лежала тень.

— Интересно, — негромко произнёс Алексей Павлович, глядя в ту же сторону, что и Гурам. — Зачем ему это было нужно? Восемь месяцев кормить таблетками, откачивать воду, возить к нему консультантов со всего мира и каждый раз подкладывать подушку под диагноз, чтобы никто не добрался до перикарда. А когда всё-таки добрались, рисковать всем ради шприца с суксаметонием. Ради убийства пациента, которого ему поручили лечить. Зачем?

Сергей Карелин, Александр Лиманский

Лекарь Империи 21

Глава 1

Вопрос повис в коридоре.

Константин поднял голову и посмотрел на Алексея Павловича. Гурам повернулся ко мне. Оба ждали ответа.

Я посмотрел в конец коридора, где Керим-бей отдавал последние распоряжения офицерам. Один из офицеров кивнул и ушёл. Второй достал из планшета лист бумаги и принялся писать. Керим-бей стоял к нам спиной, и его тёмный мундир сливался с полумраком дальнего конца коридора.

Через час здесь будут люди из стамбульского дворца. Через два часа Мустафу-бея допросят профессионалы, владеющие методами, о которых мне лучше не знать. К утру дело будет засекречено. К вечеру следы зачистят. Через неделю никто в этом госпитале не вспомнит, что мы оперировали племянника Султана при свете фонариков, а личный хирург Османской короны пытался убить своего пациента шприцем с хлоридом калия.

Потому что так работают империи. Все империи, включая мою собственную.

— Мы этого не узнаем, Алексей Павлович, — сказал я. — Дворцовая медицина на Востоке всегда была продолжением дворцовой политики. Кто-то хотел, чтобы племянник Султана умер. Кто-то достаточно влиятельный, чтобы восемь месяцев держать Мустафу-бея на поводке. Кто именно и почему, нам знать не положено, и Керим-бей позаботится о том, чтобы мы не узнали.

Я помолчал.

— Наша работа здесь закончена. Пациент стабилен, панцирь удалён, гемодинамика восстановлена. Дальше пусть разбирается Керим-бей со своими людьми. Нам пора возвращаться в отель.

Гурам посмотрел на медсестёр, сидевших на корточках у стены под присмотром солдата.

— Им я не завидую, — тихо произнёс он.

Константин поднялся с банкетки, и колени у него хрустнули.

— И Мустафе-бею не завидую, — добавил он. — При всём при том, Илья Григорьевич, он был хорошим хирургом. Швы накладывал красиво. Ровные, с одинаковым натяжением. Рука мастера.

— Рука мастера, — повторил я. — Которая минуту назад держала шприц с ядом над центральным катетером пациента. Руки бывают разные, Костя.

Константин не ответил. Он прав, и я прав, и обе правды могли существовать одновременно.

Алексей Павлович оттолкнулся от стены.

— Идёмте, — сказал он. — Марина, наверное, с ума сходит в отеле. Я обещал ей, что мы вернёмся к ужину.

Керим-бей перехватил нас у лестницы.

— Мастер Разумовский, — произнёс он, и в его голосе усталость мешалась с тяжёлой, медленной благодарностью, выразить словами её было трудно человеку его положения. — Завтра утром я пришлю за вами машину. Вам нужно будет осмотреть пациента и написать заключение для Стамбула. После этого вы свободны.

— Хорошо, — сказал я.

Керим-бей протянул мне руку. Я пожал её. Ладонь у него была сухой, и рукопожатие длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы передать то, чего он не сказал вслух.

Мы спустились по лестнице, прошли через вестибюль госпиталя, вышли на улицу. Южная ночь упала на Измир мгновенно, и над головой висело чёрное небо с крупными звёздами. Воздух пах морской солью и жасмином из госпитального сада. После двадцати часов в замкнутом пространстве операционных, мониторных и коридоров этот воздух ударил по лёгким, как первый вдох после апноэ.

Я остановился на ступеньках и вдохнул. Глубоко, всей грудью. Закрыл глаза на секунду.

Ника ждала в отеле. Наш ребёнок рос в ней, ещё крошечный, размером с виноградину, со своим собственным маленьким сердцем, которое билось и которое я обязан был защитить от всего, что ждало нас в Эфесе.

Я открыл глаза.

— Идёмте, — сказал я. — Домой.

Вход в раздевалку для лекарей был с улицы. Находилась она в подвальном этаже госпиталя и казалась тесной. Такое расположение для меня вновь показалось диковинным, но возмозможно того требовала безопасность. Мне было без разницы. Главное из крана над раковиной текла тёплая вода. Под ногами лежала керамическая плитка, местами треснувшая.

Я стянул хирургический халат, скомкал и бросил в корзину для белья. Халат был мокрым от пота, и по спине, между лопатками, проходила тёмная полоса, при высыхании обещавшая превратиться в белый солевой контур. Чтолько часов в замкнутом пространстве под лампами, при тридцатиградусной жаре, с перерывом на стакан воды и полчашки остывшего турецкого кофе.

Гурам стоял у соседнего шкафчика и переодевался медленно, с тяжёлыми движениями. Он снял халат, достал из шкафчика свой тёмный пиджак, надел его, застегнул одну пуговицу и остановился, глядя на вторую, словно ему требовалось усилие воли, чтобы продеть её в петлю.

Константин сидел на деревянной скамейке, привалившись спиной к шкафчику, и закрыл глаза. Ноги у него были вытянуты. Он дышал ровно, и я на секунду подумал, что он уснул, но потом он открыл глаза и посмотрел на свои руки, лежавшие на коленях.

— У меня пальцы дрожат, — сказал он негромко. — Только сейчас начали.

— Адреналин уходит, — ответил я. — Через полчаса пройдёт.

— Нет, Илья Григорьевич. Это от другого. Я думал, мы приехали на экзамен, а оказались на войне. Я думал, нас позвали лечить,