Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Он замолчал и потёр ладони друг о друга, растирая пальцы.

Гурам справился со второй пуговицей. Повернулся к нам и провёл ладонью по лицу, снимая с него усталость, которая держала последние часы.

— Для меня было честью стоять с вами за одним столом, Илья Григорьевич, — произнёс Гурам, и голос его прозвучал просто, без торжественности. — Я тридцать два года оперирую. Видел разных хирургов. Работать с вами, это то, ради чего стоило ехать сюда через три перевала в жару.

Я протянул ему руку. Гурам пожал её крепко, обеими руками, и задержал мою ладонь в своих на пару секунд дольше, чем требовало обычное рукопожатие.

— Взаимно, Гурам Автандилович, — сказал я. — Если бы вы не объяснили рентгенологу ситуацию, мы бы потеряли томограф. А без томографа не было бы диагноза.

Гурам усмехнулся.

— Я ему ничего особенного не сказал. Я просто описал, что именно Султан делает с теми, кто мешает лечить его семью. Рентгенолог знал об этом лучше меня, ему просто требовалось напоминание.

Константин поднялся со скамейки. Встал передо мной, выпрямился. Он был выше меня на полголовы, и от этого ему пришлось наклонить подбородок, чтобы посмотреть мне в глаза.

— Спасибо, — сказал он. — Я у вас многому научился за эти дни. За завтраком с салфеткой, в операционной, в мониторной. Я теперь в Ростов вернусь другим лекарем.

Я пожал ему руку.

— Вы и до приезда были хорошим лекарем, Костя. Вы на С-дуге работали так, что я забыл, что рядом со мной подмастерье. Рентгенологи с двадцатилетним стажем ведут катетер хуже.

Константин порозовел, и розовость эта, проступившая на его утомлённом лице, была настоящей, живой, без тени жеманства. Он кивнул, отвернулся и начал собирать свой саквояж.

Из-за крайнего шкафчика вышел Алексей Павлович.

Он успел переодеться первым и стоял уже в своей обычной льняной рубашке, с расстёгнутым воротом, и на левом предплечье я снова увидел тонкий шрам от операционного стола. Лицо у него было спокойным, но под глазами залегли тени, и кожа на скулах обтянулась.

Он посмотрел на меня.

— Вы были правы, — произнёс он тихо. — С самого начала. Перикардит, мембрана, саботаж. Я сомневался, когда вы выдвинули версию за завтраком. Мне казалось, что это слишком изящно и красиво, что настоящие диагнозы так не ставятся, по одной салфетке и трём листам выписки. Я ошибался.

— Не ошибались, а сомневались, — сказал я. — Это разные вещи. Сомнение — инструмент лекаря. Без него мы становимся опасны.

Алексей Павлович протянул мне руку. Рукопожатие его было коротким, и по нему я понял, что Алексей Павлович относится к той породе людей, у которых всё главное проговорено до рукопожатия, а само рукопожатие, это точка в конце фразы.

Мы вышли из раздевалки и поднялись по лестнице в вестибюль.

У главного входа стоял армейский автомобиль, присланный Керим-беем. Водитель в гражданском костюме курил у капота и, увидев нас, бросил сигарету и открыл заднюю дверцу.

Гурам и Константин уезжали в другую сторону. Керим-бей выделил им отдельный транспорт до их гостиницы в восточной части города.

Мы стояли у ступеней, и южная ночь лежала вокруг нас плотной тёплой массой. Цикады стрекотали в госпитальном саду с такой интенсивностью, что приходилось повышать голос.

— Гурам Автандилович, — сказал я. — Если будете в Муроме, заходите в Диагностический центр. Покажу вам, как мы работаем.

Гурам улыбнулся.

— Заеду, — пообещал он. — Когда Костя вырастет в мастера, заеду вместе с ним. Покажем, чему научились у вас.

Константин хотел что-то сказать, открыл рот, передумал и просто кивнул. Глаза у него блестели, и он торопливо отвернулся, делая вид, что поправляет ремень саквояжа.

Они сели в свой автомобиль. Двери захлопнулись. Машина развернулась на госпитальной площадке и уехала, и красные огни задних фонарей растворились в потоке измирского трафика.

Я смотрел им вслед и понимал, что мы, скорее всего, больше не увидимся. Гурам вернётся в свой Тифлис, к горным перевалам и приграничным пациентам. Константин поедет в Ростов и будет ещё долго рассказывать коллегам про ночную операцию в турецком госпитале, и с каждым пересказом история будет обрастать подробностями, которых не было. Через год от этих суток останется байка, через пять, анекдот, а через десять, ощущение, что когда-то давно, в молодости, случилось что-то важное.

У лекарей так бывает. Мы встречаемся за операционным столом, делим смену, спасаем или теряем пациента, а потом расходимся, и общая кровь на перчатках не делает нас родственниками. Делает коллегами, которые однажды поработали вместе, и этого достаточно.

Алексей Павлович стоял рядом.

— Подвезти вас? — спросил он. — Мы с Мариной в том же отеле на побережье.

— Я на армейской машине, — ответил я. — Керим-бей настоял.

— Понимаю. Тогда увидимся утром. Спокойной ночи, Илья Григорьевич.

— Спокойной ночи, Алексей Павлович.

Он пошёл к стоянке, где его ждал водитель. Я видел, как он на ходу расправил рукава рубашки, закрывая шрам на левом предплечье, и этот привычный жест означал, что коммерсант из Москвы снова надел свою гражданскую маску и перестал быть хирургом.

Я сел в армейский автомобиль. Водитель тронулся. За окном побежал ночной Измир: набережная в фонарях, силуэты минаретов на фоне звёздного неба, вереницы извозчиков и редкие электрические фонари на главном проспекте.

Я откинулся на кожаную спинку заднего сиденья и закрыл глаза.

Веки опустились мгновенно, и тело стало тяжёлым. Двадцать часов без сна, из которых восемь в операционной. Мышцы гудели, и в висках стучала тупая пульсирующая боль.

Дорога до отеля заняла пятнадцать минут. Я задремал, и водителю пришлось тронуть меня за плечо, когда машина остановилась у заднего входа.

Дверь номера я открыл своим ключом, стараясь не шуметь.

В комнате горел ночник на тумбочке у кровати, и в его тусклом свете я увидел Нику. Она сидела на краю кровати, одетая в мою рубашку, босая, с заплетённой на ночь косой, и держала в руках стакан воды. Стакан был полным. Она пила воду мелкими глотками, так она пьёт, когда её тошнит от нервов и она заставляет себя удержать жидкость в желудке.

Она подняла голову, увидела меня и встала.

Стакан она поставила на тумбочку, промахнувшись мимо подставки, и он стукнул о край, расплескав воду на салфетку.

— Шесть часов, — сказала она, и голос у неё был хриплым. — Ты обещал вернуться к ужину. Шесть часов,