Большой игрок 1 - Эрли Моури

Последние слова в письме явно были написаны им с особым энтузиазмом, таким, что перо продавило бумагу в нескольких местах.

— Ах ты ублюдок! — выдохнул я, скомкав послание. Затем все-таки его разгладил, положив на столешницу.

Давно меня так никто не бесил. Я вполне отдавал себе отчет, что Карпин — дворянин. Барон, видите ли! И прежний Рублев, возможно, заслужил такого унизительного обращения в письме. Причина, конечно, в том, что он в последнем своем послании Самгиной очень сильно задел ее. Та не ограничилась ответным письмом, и пожаловалась Карпину. Барон решил рисонуться перед Настей со всей дворянской важностью и спесью. Однако мое понимание ситуации вовсе не отменяло пламени, разгоревшегося во мне со всем душевным жаром: теперь Александр Рублев — это я. Я в самой полной мере! И со мной так нельзя!

Дворянин он, барон, граф или князь — это не имеет сейчас значения. Я обязан достойно ответить на эту пощечину. Ответить так, чтобы ему или кому-то другому неповадно было пытаться разговаривать со мной подобным тоном. Выпороть меня публично⁈ Ну и мудак! Сказочное мудило! Вероятно, в этой жизни еще не обжигался достаточно больно!

Вытащив из ящика стола лист бумаги, я сел в кресло, чтобы написать ответ.

Глава 7

Не на резиновом ходу

Как я уже говорил, начертание букв в этом мире было несколько непривычным, и первые слова я не написал, а нарисовал, точно первоклассник, неумело выводя каждую загогулину. Но быстро приноровился — память тела господина Рублева все-таки соизволила прийти на помощь, и перо в моей руке задвигалось увереннее. В ответном послании барону я решил не хамить, хотя этого очень просила пламеневшая душа. Написал я так:

«Милостивый господин… как вас там? Кажется, Евгений Филимонович? Зря вы говорите со мной столь неприятным тоном. Вы опускаетесь до оскорблений, точно не дворянин, а неотесанный мужлан, не имеющий ни ума, ни воспитания. Быть может, вы такой и есть, и зря наделены дворянским титулом. После вашего пустого хвастовства и до глупости самонадеянных высказываний у меня возник соблазн преподать вам урок хорошего тона. Для вас урок этот может стать очень болезненным и унизительным. Представьте, как вы, после встречи со мной, окажитесь перед Анастасией Тихоновной с разбитым личиком. Однако я, как человек исключительно добрый, даю вам шанс признать свою неправоту и тихо извиниться. В противном случае я найду способ встретиться с вами и преподнести тот самый болезненный урок. Я найду вас, даже если вы будете трусливо избегать встречи со мной или где-то прятаться. Жду извинений до полуночи сегодняшнего дня. Время пошло».

Перелистнув календарь на столе и сверившись с датой, я дописал:

«Ваш господин Рублев Александр Васильевич. 17-го мая 7 234 года».

После чего свернул листок со своим эпистолярным трудом, убрал его в конверт. В среднем ящике стола имелось приспособление для нанесения печатей, но я не стал разбираться, как пользоваться им. Просто заклеил конверт, небрежно написал на нем «Евгению Карпину лично», и сунул его во внутренний карман сюртука.

Поначалу я собирался передать это послание через Анастасию Самгину — поручить Марфе Егоровне или ее дочке, чтобы они доставили конверт моей бывшей невесте, а там уже Настя разберется, как это донести до своего нового воздыхателя. Но, выходя из комнаты, передумал и решил, что полезнее будет отнести письмо самому. Заодно посмотреть, что представляет из себя эта раскрасавица, из-за которой господин Рублев вчера не совсем благополучно удавился. Кстати, горло у меня по-прежнему болело, и только атласный аскот заботливо прикрывал синюшную полоску на моей шее. Я бы очень не хотел, чтобы Настя ее заметила. Все-таки эта скверная метка — есть этакое клеймо дурости от прежнего владельца этого тела, а я-то совсем другой человек.

— Александр Васильевич! Вам понравился завтрак? — услышал я голосок Лизы, когда спустился с лестницы.

— Да, Елизавета Степановна. Завтрак великолепен! Чай ароматный, горячий, пирожки вкусные, как я люблю, — я повернулся к дочери служанки. Эта пышечка, явно заигрывавшая со мной, была очень мила. Меня всегда привлекали дамы стройные, но Лиза при заметной полноте имела свое очарование.

— Между прочим тесто для пирожков и начинку я делала сама, — известила Лиза с хитроватой улыбкой.

— Наверное поэтому пирожки мне понравились особо, — я подмигнул ей и возвращая лицу серьезность, спросил: — Кстати, как бы сделать так, чтобы мне поскорее подали… э — э… конный экипаж или домкан? Собираюсь в «Богатей» и проехаться по иным делам.

— Э — э… барин, — мне показалась, Лиза передразнивает меня, — вам ли не знать, что Сбруев на своей повозке всегда у рынка стоит. Если не отъехал, конечно. А домкан… Разве не знаете, здесь машины из платного извоза редко проезжают.

— У рынка это… — неопределенно помахал рукой в воздухе. Память прежнего Рублева как-то не желала мне помочь.

— Александр Васильевич, это — на Каменистой. Что с вами? — она удивленно посмотрела на меня. — Вы сегодня какой-то не такой.

— Лиз, после вчерашнего я немного путаюсь. Ничего страшного, скоро приду в норму, — я не стал уточнять, где эта Старосельская и где там рынок вместе с повозкой Сбруева. А Сбруев, насколько мне помнилось, тот самый извозчик Тимоха. Вернее Тимофей Ильич. — Лиз, не подскажешь, чем лучше замаскировать вот это? — я поспешил перевести разговор на другую тему, и опустил край аскота, показывая след от веревки на шее. Скрывать его перед Лизой не имело смысла — она его видела еще вчера. — Может у тебя есть какой-то тональный крем или чем там пользуются дамы?

— Какой тон… анальный? — госпожа Булгова дважды моргнула зеленовато-карими глазками и приоткрыла рот. — Не знаю такого, господин Рублев. Быстро убрать это могут только маги. Но они очень дорого берут. Или у аптекарей, алхимиков есть всякие мази. Но я с такими вопросами никогда не обращалась.

— Хорошо. Спасибо, Елизавета Степановна. Ты мне очень помогла, — я улыбнулся ей и поспешил к выходу, чувствуя, что выгляжу нелепо из-за своих вопросов.

— Александр Васильевич! — окликнула меня Булгова.

— Да? — я обернулся у самой двери.

— … — она молчала.

— Ну, что, Лиз? Говори, — я нахмурился, и дочь Марфы Егоровны отвела взгляд теплых глаз.

— А возьмите меня служанкой. Хоть за сорок рублей, — попросила она, опустив голову. — Ну, пожалуйста!

— Я вернусь, и мы об этом поговорим. Хорошо, госпожа Булгова? — я шагнул к