Шеф Хаоса. Книга 1 - Юрий Розин

— Рассказывай. Во что ты вляпался? Что за люди на «Гелике» за тобой катаются? И что за вещь ты должен был найти?

Витька помрачнел. Уставился в тарелку, поковырял вилкой остатки, собрал подливу в лужицу.

— Серег, это не твое дело, — буркнул он. — Ты тут ни при чем. Я сам разберусь.

— Я уже сказал, что они мне угрожали, — ответил я жестко. — Так что мое.

Витька поднял голову. В глазах мелькнуло удивление, потом злость, потом что-то похожее на вину. Он сжал вилку так, что костяшки побелели.

— Суки, — выдохнул он. — Я не думал, что они до тебя доберутся.

— Колись.

Витька помялся, потер лицо ладонью, провел пальцами по бороде. Взгляд ушел в сторону, в угол кухни, где стояли ящики с овощами.

— Ты не поверишь, Серег. Если я расскажу — ты решишь, что я псих. Или что обкурился.

Я усмехнулся. Встал, подошел к раковине, взял нож с магнитной ленты. Вернулся к стойке, сел напротив брата.

— Смотри, — чиркнул лезвием по подушечке указательного пальца — неглубоко, но чтобы выступила кровь.

Тонкая алая полоска набухла, собралась в каплю. Я вытянул руку над столом, над тарелками, сосредоточился.

Внутри, в груди, шевельнулось тепло. Я направил его в палец, к капле крови, заставляя силу течь по руке.

Как только капля сорвалась с пальца, она вспыхнула.

Яркое, оранжевое пламя осветило наши лица, стол, остатки еды, заставило Витьку дернуться назад. Упав на стол, капля продолжила гореть ровно, без дыма, без копоти — просто чистая энергия пламени.

Потом огонь погас, оставив после себя легкий запах гари и черный след на столешнице.

Витька смотрел на мою руку. Глаза были круглые, челюсть отвисла. Он перевел взгляд на мое лицо, снова на палец, снова на меня. Рот открывался и закрывался, но звука не было.

— Как… — голос сел, пришлось откашляться. — Как ты это сделал? Что это было?

Я вытер палец салфеткой, промокнул выступившую кровь.

— Ты знаешь, за чем лазил в ту аномалию? — спросил я. — Зачем тебя туда послали?

Витька сглотнул, дернул кадыком. Руки его дрожали, он положил их на стойку, чтобы унять дрожь.

— Сказали — найти штуку. Какую-то фигню, ценную. Координаты дали, описали примерно место. Я не спрашивал, зачем и что это. Просто сделал работу, как всегда.

— И отравился маной, — кивнул я.

— Чем?

— Маной. — Я отложил нож в сторону, положил руки на стойку. — Магией. Тем, от чего у тебя пошли фиолетовые вены и ты впал в кому.

Витька молчал, просто смотрел на меня. Сжал кулаки, разжал, снова сжал.

— Откуда ты знаешь? — спросил он наконец. Голос хриплый, севший. — Про аномалии, про ману, про это… — он кивнул на мою руку, на палец, который еще саднил.

— Знаю, — ответил я. — Больше, чем ты думаешь. Намного больше.

Витька помолчал еще. Отодвинул тарелку, уперся локтями в стойку, закрыл лицо руками. Просидел так с минуту. Потом убрал руки, устало проведя ими по щекам.

— Ладно, — сказал он. — Раз уж дело зашло так далеко… Наверное, правда лучше рассказать все с самого начала. Ты только не перебивай, ладно? А то я собьюсь.

Я кивнул.

Витька отодвинул тарелку, оперся локтями о стойку, уставился в одну точку — куда-то в стену кухни, где висела старая фотография отца с удочкой. Молчал долго, собирался с мыслями. Я не торопил — сидел рядом, крутил в пальцах пустой стакан из-под морса, слушал, как гудит вытяжка над плитой.

— Когда мама заболела, — начал он наконец. — Я не знал, что делать. Совсем. Смотрел на нее, на отца, на тебя и понимал: я бесполезен. Денег нет, связей нет, помочь ничем не могу. Только мешаюсь под ногами. Поэтому решил развеяться. Поехал в Екатеринбург, к друзьям по универу. Думал, недельку погуляю, головой отдохну — и вернусь, буду нормальным сыном, помогу чем смогу. А там… бар, какие-то мажоры, слово за слово. Я вмазал одному. Нос сломал, кровь фонтаном. А он оказался сынком местного авторитета.

Витька усмехнулся невесело, дернул щекой.

— Полгода тюрьмы впаяли, потому что его батя подсуетился, — продолжил он. — Строгач. Без связи, передачек, без права переписки. Камера на четверых, параша в углу, баланда — я такой еды даже собаке не дал бы. В общем полный набор. Хорошо еще, что я борец, а то пришлось бы мне очень и очень нехорошо. Когда вышел — сразу полез в интернет, набрал номер отца. Нет ответа. Маму — то же самое. Когда набрал тебя, трубку взял какой-то мужик, сказал, что знать никакого Сергея не знает, и бросил. Денег на обратный билет у меня не было, так что мне пришлось остаться в Екате на несколько дней. И тогда я из сетей узнал, что они умерли.

Он замолчал. Я молчал тоже. Внутри ворочалось что-то тяжелое, комом стояло в горле, но я заставлял себя слушать, не перебивать, дать ему выговориться.

— Мама и отец. Оба. — Витька сглотнул, кадык дернулся раз, другой. — Я даже на похороны не успел. Даже не знал, где их зароют. Вернуться к тебе — значило смотреть в глаза и объяснять, почему меня не было. А я не мог. Не мог придумать оправдание, которое прозвучало бы как что-то, за что мне самому не было стыдно.

Он отпил морса, поморщился, будто кислятина застревала в горле.

— Так что я окончательно сбежал. Год с гаком мотался по стране. Работал где придется: на стройках — таскал кирпичи, месил бетон; на вахтах — в ХМАО, в лесу, при минус сорок; в охране — ночные смены, магазины, склады. Часто ночевал просто в поле. Палатка, спальник, костер — вот и весь быт. Думал, так и буду жить, пока не сдохну где-нибудь в канаве, и никто даже не узнает.

— А потом?