Шеф Хаоса. Книга 1 - Юрий Розин

проблемы, но у нас день рождения, мы рассчитывали, планировали. Жена хотела именно ваше ризотто, она его нигде больше не ест. Может, все-таки откроете? Мы по-быстрому, поедим и уйдем. Мы ж постоянные клиенты, не первый год ходим. Я готов заплатить вдвое.

Он развел руками, показывая, что ситуация пустяковая и я могу войти в положение. Женщина за спиной вздыхала, но уже с интересом ждала, чем кончится.

Я открыл рот, чтобы объяснить еще раз, подобрать слова повежливее, чтобы не обидеть постоянных гостей, но сохранить лицо и не впускать их внутрь. В голове крутились варианты — «санэпидемстанция», «прорыв трубы», «карантин».

Витька шагнул вперед раньше.

Он просто встал между мной и мужиком. Встал и посмотрел сверху вниз. Брат был на полголовы выше меня, широченный в плечах, борода лохматая, глаза тяжелые, прищуренные, еще красные после болезни.

Он даже руки из карманов не вынул, но сам факт его присутствия подействовал лучше любых слов. Он навис над мужиком, как скала.

— Сказано же — закрыто, — голос низкий, без эмоций, ровный, как асфальт. — Валите.

Мужик попятился. Лицо его из недовольного стало испуганным, глаза забегали. Женщина дернула его за рукав сильнее, зашептала что-то испуганно.

Он глянул на Витьку, потом на меня, открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал. Развернулись и ушли, быстро, почти бегом, только каблуки застучали по асфальту.

Я проводил их взглядом и повернулся к брату.

— Ты чего? — вырвалось само. — Это постоянные гости, они…

И осекся.

Потому что, глядя на удаляющиеся спины, на то, как мужик оглядывается и ускоряет шаг, я понял, что в этом не было смысла.

Меньше чем через неделю наступит первое июня. Начнутся выплески. И мир полностью изменится.

Вежливость, политкорректность, лояльность клиентов — все это станет пылью, воспоминанием о старом мире, которого больше не будет никогда.

Витька сделал правильно. По-своему, грубо, по-хамски, но правильно. В новом мире такие, как этот Коля, не будут слушать вежливые объяснения. Они будут ломиться в дверь, если почувствуют слабину, угрожать, навязывать свои рамки.

— Спасибо, — сказал я.

Он удивился. Это читалось в том, как дернулась бровь, как он чуть наклонил голову, переспрашивая:

— Чего?

— Спасибо, — повторил я. — Ты прав. Надо учиться такие разговоры решать по-другому.

Витька помолчал, глядя на меня. В глазах мелькнуло то ли облегчение, то ли уважение, то ли удивление, что я не начал читать нотации.

— Быстро ты, — сказал он негромко. — Я думал, сейчас начнешь про вежливость, про клиентов, про то, что я все испортил.

— Начну, — усмехнулся я. — Но потом. Когда будут гарантии, что мы переживем следующий день.

Я достал ключи, отпер дверь. Вошли внутрь, я задвинул щеколду, провернул ключ в замке. Тишина ресторана обступила нас — пустые столики, стулья на них, барная стойка, за которой темнела открытая кухня, насколько я знал, одна из первых в Москве. Пахло моющим средством и чуть-чуть — вчерашней готовкой, хотя я все убрал.

Прошел на кухню, щелкнул выключателем. Зажглись лампы под потолком, загудела вытяжка, засветились индикаторы на кухонных приборах. Чистота, порядок — ножи на магнитной ленте, разделочные доски на своих местах, кастрюли на полках.

Витька стоял в проходе, смотрел на плиту, на разделочные столы, на ряды посуды. Глаза у него были странные — оценивающие и какие-то… ностальгические. Будто он мысленно вернулся в то время, когда этот ресторан был единственным у отца с матерью, и мы, еще школьники, помогали тут им за карманные деньги, разнося тарелки с блюдами и намывая полы.

— Голодный? — спросил я, открывая холодильник.

Витька дернул плечом.

— Спрашиваешь, — сказал он. — Я, как выясняется, уже больше суток ничего не жрал. А вообще…

Он замолчал, отвел взгляд в сторону. Рука нервно теребила край куртки. Потом спросил — тихо, неуверенно, совсем не так, как говорил с тем мужиком у входа, а почти робко:

— Сможешь приготовить то самое? Ну… рагу мясное, с овощами. Которое отец делал. Как его… а! «Тушение ведут знатоки»!

Я замер на секунду, рука застыла на дверце холодильника.

Вспомнил отца у плиты. Большую чугунную кастрюлю, которая досталась еще от бабушки. Запах тушеного мяса, который заполнял всю квартиру, проникал в комнаты, висел на одежде.

Вспомнил, как мы сидели все вместе вечером, после закрытия, ели это рагу, макали хлеб в подливку, и было тепло, спокойно, хорошо. А потом Витька убегал по делам: не тренировки в секции, к друзьям, к девчонкам, а я шел домой, наверх, делать домашку.

Посмотрел на брата. Он стоял, опустив голову, ждал ответа. В свете кухонных ламп было видно, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки в карманах.

— Сделаю, — сказал я. И улыбнулся сам себе. — Садись за бар. Морс в графине возьми — в холодильнике слева.

Я разложил продукты на столе. Свинина — полтора килограмма мякоти, нарезанной крупными кусками ещё в магазине, но я проверил каждый. Жир пронизывал мякоть тонкими прожилками, как мрамор, — такие вкрапления при тушении растопятся, пропитают каждое волокно, сделают мясо мягким, сочным, почти маслянистым. Я взял один кусок в руку — прохладный, упругий, с влажной, блестящей поверхностью, пахнущий свежим мясом, железом и молоком.

Лук — три крупные головки, с золотистой, сухой шелухой, которая захрустела под пальцами. Я снял её, обнажив белую, плотную мякоть, разрезал каждую луковицу пополам. Сразу же в нос ударил острый, слезящий аромат. Полукольца сыпались на доску тонкими, ровными дугами, каждая — толщиной с лезвие ножа.

Морковь — две, крупные, с ярко-оранжевой сердцевиной, которую видно даже сквозь тонкую кожицу. Я счистил верхний слой овощечисткой — она снялась длинными, полупрозрачными лентами, — и взялся за нож.

Соломка должна быть тонкой, почти как спичка, чтобы морковь успела стать мягкой, отдать маслу свою сладость, но не разварилась в бесформенную кашу. Я резал медленно, с удовольствием, наблюдая, как оранжевые полоски ложатся на доску рядом с луковыми полукольцами.