Шеф Хаоса. Книга 1 - Юрий Розин

оставил свои вещи и телефон. Он лежал на куче одежды, экраном вверх. Я нажал кнопку — ноль реакции. Экран был черным, корпус — холодным. Что-то внутри сдохло окончательно. Может, аккумулятор, может, плата — какая разница.

— Отлично, — буркнул я, засовывая мертвый аппарат в карман.

Обратный путь занял еще час. Я снова напялил на себя все слои одежды, оставленные у границы, и рванул через зону высасывания. Теперь я знал, чего ждать, и мана в крови сопротивлялась потере энергии, но сильно легче не стало.

Тот же холод, выедающий тепло изнутри, та же слабость, наваливающаяся с каждой секундой. Но я знал, что смогу, и в итоге выбежал на ту сторону, даже ни разу не запнувшись и только там упал на колени, ловя ртом воздух.

Потом — второй периметр. Там я скинул тонны одежды и убрал в рюкзак.

Карандаши, которых осталось меньше половины, снова полетели вперед, проверяя пространство на невидимые ловушки. Я обходил точки искажений, двигался медленно, осторожно. Было бы максимально тупо сдохнуть тут после всего, что я уже сделал.

Через полчаса я вышел в первый периметр. Не опасный, просто очень раздражающий и дискомфортный. Его я покинул еще минут через десять, снова оказавшись в обычном лесу.

Аномалия на этом месте рассосется через пару дней.

До деревни шел еще минут сорок. Солнце уже поднялось, когда я вышел к крайним домам. Где-то залаяла собака, запахло дымом из трубы.

Мотоциклетную защиту я снял еще на опушке, засунул в рюкзак. В обычной одежде, грязный и помятый, я выглядел как заблудившийся турист — не самый подозрительный вариант.

Однако в первых трех домах захлопнули двери прямо перед моим носом. Старухи в платках смотрели волком, бормотали что-то про «ходють тут всякие», и я уходил, не споря. Одна даже перекрестила меня вслед — то ли от греха подальше, то ли жалеючи.

Четвертый дом — калитка открыта, на крыльце мужик лет сорока, в тельняшке, с сигаретой. Сидел на табуретке, грелся на солнышке. Я подошел, поздоровался. Он глянул на меня цепко, но страха в глазах не было.

— День добрый, — сказал я. — Извините, не поможете? Автостопом ехал, телефон сломался. Нужно в Москву вызвать такси.

— В Москву? — он прищурился, затянулся. — Местные бомбилы тебя в Москву не повезут, зуб даю. Тут до станции полчаса, электрички ходят. Туда — подкинут запросто.

— Тоже пойдет, — кивнул я. — Главное — позвонить.

Мужик помолчал, разглядывая меня. Видел, что я не бомж — одежда нормальная, рюкзак походный, говорю внятно.

— Ладно, — сказал он наконец.

Он достал телефон, набрал номер. Я слышал, как на том конце ответили.

— Слышь, Петрович? Да, это Санек. Да. Тут человеку надо до станции, заберешь? Ага. Через двадцать минут? Давай.

Он сбросил звонок, посмотрел на меня.

— Петрович подъедет, довезет до Конаково. Там станция. Договоришься с ним сам. Пока можешь на крыльце подождать. В дом не пущу, извини, у меня там отец старый, перепугается еще не дай Бог.

Я кивнул.

— Спасибо.

Через полчаса подъехала старая «шестерка», битая-перебитая, с дребезжащим мотором. За рулем был дедок лет семидесяти, в кепке, с прокуренными усами.

— Садись, — сказал он, открывая дверь. — До Конаково пятьсот.

Я сел на переднее сиденье, закинул рюкзак в ноги. Машина тронулась, запрыгала по ухабам.

— Что ты, парень, по лесу шлялся? — спросил дед, поглядывая на меня. — Зачем? Грибы нонче не растут, холодно.

— Гулял, — уклончиво ответил я. — Люблю природу.

— Ага, — он усмехнулся. — Вижу, как погулял. Грязный весь, как черт.

Я промолчал. Дед оказался неболтливым — больше вопросов не задавал, только крутил баранку и изредка кашлял.

До станции доехали еще за полчаса. Я отдал пятьсот, вышел, побрел к кассам. Электричка пришла быстро, мне повезло. Я забился в угол, поставил рюкзак между ног, закрыл глаза и снова вырубился, придя в себя, уже когда меня толкнул в плечо выходящий на конечной станции вокзала другой пассажир.

Вышел, вошел в метро, пересел на кольцо, потом на зеленую ветку. В метро было людно — обычный день, и обычные люди, которые понятия не имели, что через неделю их жизнь перевернется. Я смотрел на них и чувствовал себя пришельцем из другого мира.

К больнице подходил уже во втором часу. Назвал фамилию брата, показал паспорт, сказал, что пришел навестить.

Девушка на регистратуре глянула на меня без интереса, пробила по базе, выдала пропуск.

Медсестра повела меня на этаж. Лифт заскрипел, поехал медленно, со скрежетом. На третьем мы вышли, прошли мимо ряда дверей. У палаты она остановилась.

— Только за ширмой, — сказала строго. — Пациент в тяжелом состоянии, лишние контакты ни к чему. Пять минут. Я зайду, проверю.

Я кивнул, зашел. Та же палата, та же ширма, верхняя половина прозрачная. Подошел, заглянул через пластик.

Витька изменился. Здоровый румянец, который я видел вчера вечером, исчез. Лицо было опухшим, серым, как у утопленника, черты расплылись, кожа натянулась на скулах. Глаза закрыты, губы синюшные, растрескавшиеся.

На щеках, на шее, на руках виднелись фиолетовые узоры, которые стали толще, ярче. Они пульсировали в такт дыханию. Грудь поднималась едва заметно.

Я сжал зубы.

Медсестра заглянула в палату, убедилась, что я за ширмой, и ушла. Шаги затихли в коридоре. Я слышал, как где-то хлопнула дверь, зазвенела посуда.

Я выждал минуту, прислушиваясь. Тишина.

Подошел к двери, повернул защелку. Рюкзак положил на пол. Расстегнул основной отсек, достал контейнер с эссенцией. Густая, темно-алая, почти черная жидкость колыхалась внутри, пахла железом так сильно, что на секунду закружилась голова.

Отбросив штору, подскочил к койке. Стащил с лица Витьки кислородную маску. Разжал челюсть — легко, мышцы были расслаблены. Язык был белый, сухой. Поднес контейнер к губам, наклонил.

Густая жижа потекла в рот. Витька не глотал — она просто заливалась внутрь. Я лил медленно,