Странная Вилма - Лора Лей

А про то, что и лицом для красавицы не вышел, он и думать боялся, хотя гридневские девки на него заглядывались, поскольку статью молодец вышел: высоченный, кудрявый, в плечах — косая сажень, здоров как бык, хозяйство справное.

Зато рыжий, курносый, глаза маленькие, губы что вареники, еще и конопатый круглый год… О чем она ему прямо и сказала, не постеснялась ни родителей, ни сватов. А потом убежала в слезах, оттолкнув так, что он еле на ногах устоял…

Было обидно и горько, но от Степаниды отказаться сил у сына мельника не было, потому ходил он в Григорьево каждую субботу, пытаясь уломать несговорчивую девку сладостями и нежными речами, а отца её и брата — подарками, самым дорогим среди которых был бугай холмогорской породы, редкой в округе, за которого заплатил Тимофей сам: вознаграждение, полученное от спасенного им на Клязьме московского купца, чуть не утопшего спьяну прошлым летом, пригодилось.

Вот этот-то бугай и стал главным героем пьесы о поруганной чести и несостоявшейся мести.

Глава 16

Когда Вилма пришла к Матрёне, чтобы отправиться с ней к месту следующего «капустника», и узнала, что та срочно понадобилась в Гриднево (рожать там кому-то приспичило), уже тогда надо было повернуться да и пойти обратно в усадьбу, как подсказывала чуйка.

Но нет, мы же птицы сильные, еще и гордые! К тому же Дунька («с мыльного завода», крутилось детская присказка у попаданки в мозгу каждый раз, когда слышала она это имя) топталась в избе, жалостливо заглядывая Зуевой в глаза, всем видом умоляя не оставлять ее одну в кругу бойких селянок.

С круглолицей толстушкой, чем-то напоминающей Вилме себя прежнюю — некрасивую и нескладную, попаданка сблизилась на предыдуших посиделках. Сблизилась — сильно сказано, конечно: просто они вдвоем были чужими на этих «праздниках жизни», среди флирта и плясок сидя незаметными болванчиками на лавке в самом темном углу избы хозяев толоки.

Зуевой-то было «по барабану», а вот застенчивая до немоты, потеющая от смущения Дуня вызывала у неё жалость и желание если не защитить, то хотя бы поддержать своим молчаливым присутствием рядом. Они и не разговаривали толком — просто сидели и смотрели, как другие веселятся, и вместе же уходили, пусть и надо им было в разные стороны.

Что уж там надумала в отношении неё Дунька, попаданку не волновало, но видя, что девушке, что называется, и хочется, и колется, Вера Владимировна решила — да не убудет от неё, сходит еще разок и на этом всё. Лучше в усадьбе той капустой займется — теперь она точно сможет с мужиками вместе её наквасить. И вообще… Ей что, пятнадцать лет, на самом-то деле, чтобы на танцы бегать?

* * *

Почему она не спросила товарку, где им сегодня предстоит работать, Зуева связно объяснить ни тогда, ни позже не могла: шла и шла за селянкой, как привязанная. Да и пофиг ей было, если честно: решение-то она уже приняла относительно будущего, так чего икру метать? Потолкается для порядку и свалит.

Вилма, прихрамывая, не торопясь, шагала по улице Григорьева куда-то в противоположный конец поселения, улыбалась редкому для этого времени года солнышку, мысленно планировала, с чем посолит свою первую капусту, и не обращала внимания на семенящую в нескольких метрах впереди кучку деревенских девок, оглядывающихся на них с Дуней и шушукающихся время от времени.

За своими размышлениями Зуева не сразу сообразила, что группа впереди идущих завернула в открытую настежь калитку, шумной стайкой пересекла просторный (не по-деревенски) передний двор двухэтажного (с мезонином, вернее) дома и быстренько проникла по красивому крыльцу внутрь, оставив их со спутницей за забором.

— Барыня…. — тихо обратилась к Зуевой красная как рак Евдокия. — Пришли мы…

Вилма очнулась, воззрилась на необычный объект, около которого оказалась, отметив про себя и его размеры, и красоту сруба и наличников, и поинтересовалась:

— Да? И чей же это… теремок?

— Дык …кузнеца нашего, Пахома Ильича — дрогнувшим голосом промямлила Дунька. — А Вы… не знали нечто? У него …самый большой и богатый… дом в деревне.

— Оба-на — Зуева натурально присвистнула. — Внезапно… Интересно, нас там ждут, а?

— Ой, барыня… — с запоздалым испугом уставилась на Вилму селянка. — Тетка Матрёна Вам не сказывала, что сёдни-то у кузнецовых толока? Я думала…

— Неа, Дуня, не сказала… — протянула попаданка. — А ты чего, сама боишься или за меня переживаешь?

Девушка с сомнением поглядела в сторону дома, помялась, теребя край повязанного на голове платка, потопталась и решилась:

— Да я привычная… к Стешке… Но, девчата говорили, что она с обручения из светелки своей не выходит, все плачет и гонит гостей. Даже жениха! Он-то так и таскается сюды, с Филимоном сдружился, с парнями другими… Можа, и не станет Стешка… — Дуня замолчала.

— Что? Выходить? — хмыкнула Вилма. — Или ко мне цепляться? Мать-то её дома должна быть? Как её звать?

— Тетка Лина, Акулина Евсевна… Хорошая она, спокойная… Да оне все люди неплохие, только Стешка…

— Прынцесса на горошине, да? — снова ухмыльнулась попаданка, догадываясь, что просто сегодня не будет. — Ладно, пойдем. Будем действовать по обстоятельствам. Уйти всегда успеем. Шагай вперед.

Дунька вздохнула, и девушки медленно двинулись к дому, откуда уже слышался шум и смех.

* * *

Поднявшись по ступенькам и потянув на себя тяжелую дверь, девушки оказались в просторных сенях, имевших несколько дверей — видимо, в другие помещения дома или во двор. Была здесь и лестница с перилами, крутая, уводящая взгляд наверх — в мезонин? Вдоль стен — лавки, на одной грудой лежала одежда гостей, на других аккуратно выстроились деревянные ведра, ушат, еще какая-то утварь. Был тут большой ларь, пара сундуков, выше которых на крюках разместились коромысла, серпы, косы, грабли, упряжь (наверное) и хомуты. В углу громоздились корзины, метла пряталась за лестницей.

— А порядок у них, я смотрю. Чисто и небедно…. — прошептала под нос Зуева и начала раздеваться: сняла короткий (до бедра) суконный кафтанчик (шушпан), размотала платок, оправила сарафан, пригладила волосы и, подмигнув успевшей скинуть верхнее Дуне, решительно открыла дверь в горницу.

— Здравствуйте! Мир Вашему дому! — зычно обратилась гостья к девушкам и женщинам (не меньше полутора десятка навскидку), сидящих на лавках по периметру горницы или занятым подготовкой продуктов и инструментов к толоке, и перекрестилась, найдя взглядом красный угол с иконами.

В наступившей разом тишине от белой печи, занимавшей если не четверть,