Вожатый из 90-х - 2 - Валерий Александрович Гуров

Я ничего не ответил, подошёл ближе к Добрыне и сел на край стола.

— Добрыня, посмотри на меня.

Он поднял глаза не сразу.

— Негодяи ушли. Телефон у тебя. Таня обработала ссадину. Я рядом. Дверь ты видишь, и если кто-то зайдёт, сначала увижу я. Понял?

Он медленно кивнул.

— Поэтому выдыхай и успокаивайся. Сейчас успокоишься, снова начнёшь нормально говорить.

Добрыня начал кусать губу. Конечно, пацану хотелось верить в то, что я говорю. Но Танечка выросла рядом со мной и горячо зашептала:

— Вы понимаете, что это не просто испуг? У него спазм пошёл. Он сейчас каждую попытку говорить будет связывать с нападением.

— Понимаю.

— Нет, — резко сказала она и тут же осеклась, потому что Добрыня вздрогнул. Она понизила голос. — Простите. Просто… сегодня должна приехать его мать. Проверить результат. Я ведь уже отписалась ей, что терапия дала значительные улучшения… не знаю, что теперь делать!

Добрыня, хоть Таня и говорила шёпотом, всё слышал и при слове «мать» сразу напрягся.

— Прямо комиссия семейного надзора, — сказал я.

Танечка мрачно усмехнулась.

— Хуже, Роман Михайлович. Мать у него такая, что комиссия после неё сама попросит валерьянку.

Она снова подошла к аптечке, достала пластырь, наклеила возле ссадины, потом аккуратно промокнула губу. Добрыня сидел тихо, но слышал каждое слово. Я видел, как он теребит край футболки. Быстро-быстро, почти незаметно. Он уже решил, что подвёл Танечку. Подвёл меня. Подвёл мать, которая ещё даже не вошла. У таких детей виноватость срабатывает раньше логики.

— Если она увидит его таким, меня просто сотрут, — шепнула Танечка. — Скажут, что я довела ребёнка, сорвала коррекцию и допустила травлю. И будут правы частично, потому что это произошло на моей смене.

Добрыня сжал футболку сильнее. Взгляд упал в пол. Он «уменьшался» прямо на глазах. Танечка, сама того не желая, заставляла пацана чувствовать свою вину: тебя ударили, ты сорвался, теперь из-за тебя ещё взрослого накажут.

Я оборвал её:

— Татьяна, не так страшен чёрт, как его малюют. Добрыня пацан боевой, вон телефон у него негодяи так и не забрали, а значит, и со всем остальным тоже справится, — подбодрил я паренька, чтобы тот совсем не раскис.

Танечка посмотрела на Добрыню и, кажется, только сейчас увидела просто мальчишку, который сидел перед ней с разбитой губой и пытался не стать причиной ещё одной беды.

Танечка медленно выдохнула. Отложила использованный ватный диск, закрыла перекись, поправила пластырь.

— Добрыня, — сказала она другим голосом. — Посмотри на меня.

Он поднял глаза.

— Всё. Я рядом. Мы сейчас никого не хороним, ясно? Просто обработали губу. Сейчас дыши, успокаиваешься — всё худшее позади.

Он отрывисто кивнул. Сказать не смог, но пальцы на футболке разжались.

Танечка села напротив Добрыни. Я видел, как она буквально собирает себя обратно по кускам. Паника ещё не отступила, но наружу Таня уже транслировала специалиста. Правильно делает. Если взрослый рядом с испуганным пацаном сам трясётся, как осиновый лист, то пацан получает подтверждение, что всё плохо и спасения нет.

Танечка наклонилась чуть вперёд.

— Добрыня, смотри на меня. Только на меня. Мы с тобой это уже делали утром.

Он поднял глаза. Взгляд держался секунду, потом пытался уползти в сторону.

— Сюда, — мягко повторила она. — Вот так. Дыши. Вдох медленно. И так же медленно выдох. Ещё раз. Вдох. Выдох. Хорошо. Теперь скажи своё имя.

Добрыня втянул воздух.

— До-до-до…

Он застрял на первом же звуке. Лицо начало по новой краснеть, а глаза стали влажными.

— Хорошо. Не торопись, — вмешалась Таня. — Давай сначала.

Пацан послушно вдохнул, но вдох вышел рваным. Пальцы вцепились в футболку, губы раскрылись.

— До-до…

И снова упёрся в стену. Добрыня опустил взгляд на пол и будто съёжился внутри, хотя сидел на том же месте.

Танечка чуть повернула голову ко мне и прошептала:

— У него так бывает, когда пугается.

— Вижу, — ответил я.

Она услышала, что я не спорю, и снова повернулась к пацану.

— Тогда сменим фразу. Имя пока оставим. Скажи: «я здесь». Помнишь? Мы так уже с тобой делали.

Пацан, может быть, и помнил, вот только на этот раз не получалось ни черта.

— Стоп, — выдохнул я, прекращая эти бессмысленные потуги.

Танечка раздражённо посмотрела на меня. Она не хотела сдаваться, и в обычной ситуации это было бы достоинством.

— Что стоп?

— Этот способ отправляем в музей педагогических надежд.

— Роман Михайлович, это нормальный способ.

— Был нормальный. До того, как малого прижали к стене.

Таня даже набрала воздух для ответа. Видимо, собиралась объяснить мне про дыхание, темп и коррекцию. Но всё же сначала посмотрела на Добрыню. Он сидел с закрытым ртом и всё так же смотрел в стол. После каждой её попытки ему становилось хуже. Это требовалось признать. И Танечка увидела это сама, поэтому возражение всё-таки осталось при ней.

— Вы что предлагаете? — спросила она.

— Сначала неплохо бы понять, сколько у нас времени. Когда приезжает мать?

Танечка вздрогнула, будто я произнёс какое-то запретное слово. Взяла телефон, разблокировала экран, быстро открыла сообщение. Лицо у неё стало ещё бледнее.

— Уже подъезжает. Мне написали с ресепшена… Господи, Рома, с ней ещё и тётя Добрыни будет. Она часто приезжает вместе с ней. Такая… — Танечка поискала слово, поморщилась. — Очень заметная женщина.

Я задумался, прикидывая, что можно в данной ситуации сделать.

— Иди встречай, — сказал я.

— Что?

— Иди встречай мать и тётю.

Она смотрела на меня так, будто я предложил ей зайти в вольер к тигрице.

— А вы?

— Я с ним поговорю. Приведёшь этих барышень сюда.

Я взял со стола пустую кружку, осмотрел её, поставил обратно. В кабинете стояли чайник, графин с водой, несколько салфеток, аптечка, телефон Добрыни… мда, ассортимент, конечно, небольшой, но работаем с тем, что есть.

Времени на спор у Танечки просто не было. Она наклонилась к Добрыне и заговорила мягче:

— Я сейчас вернусь. Ты посиди с Романом Михайловичем. Слушай его, хорошо?

Добрыня кивнул, подтверждая, что услышал.

— Всё, я скоро.

Таня вышла из кабинета. Дверь закрылась, и я перевёл взгляд на Добрыню. Он сидел напряжённо, как перед наказанием. Теперь рядом не было Танечки, и вся его тревога повернулась ко мне.