Вожатый из 90-х - 2 - Валерий Александрович Гуров

из этой ситуации. А потом, возможно, мы поговорим и они перестанут задавать свои глупые вопросы про методы моего воспитания подростков. Мир — сложная штука и уж точно не имеет ничего общего с миром розовых очков, единорогов или с поющим о любви и дружбе динозавриком, как у Ярика в телефоне.

Добрыня никак не мог успокоиться. Глаза у него бегали от меня к Танечке и обратно, а дыхание было такое частое, будто он только что вынырнул из-под воды.

— Я н-н-не… я н-н-ничего…

Он пытался хоть как-то объясниться, но не получалось ни черта. Танечка изо всех сил старалась его успокоить, поглаживая по плечу. Похоже, сама ещё не понимала, что делать дальше.

— Добрынь, дай посмотрю, — сказала она. — Я только губу и щёку. Резко трогать не буду.

Он покачал головой.

— Н-н-не надо… я с-с-сам…

Танечка бросила на меня короткий растерянный взгляд, ища поддержки. Она всё-таки повернула его лицо к свету, осмотрела губу, потом скулу.

— Губа разбита, скула содрана. Надо бы обработать.

— Давай сначала его в кабинет заведём, — я кивнул на ближайшую дверь.

— Там закрыто. Ключи надо брать…

— Ясно, тогда веди его тогда ко мне, я кабинет не закрывал.

Таня покивала, соглашаясь.

— Аптечка только нужна, Роман Михалыч…

— Где?

— В служебной комнате. Там серый шкаф. Обычно на верхней полке лежит.

Добрыня снова напрягся, взгляд метнулся в сторону коридора.

— Не туда… я н-н-не…

— Туда и не идёшь, — сказал я. — Ты сейчас с Таней идёшь в мой кабинет.

Пацан прижал телефон сильнее.

— Они х-х-хотели…

— Хотели, — сказал я. — Но не получили. Счёт один-ноль. Пока мы ведём, но матч нервный.

Танечка мягко взяла его под локоть. Почти не держала, скорее обозначила направление, куда идти. Добрыня послушно пошёл за ней. Шёл боком, всё ещё посматривая в коридор, будто оттуда могли снова вылететь синие, Федя с указкой и весь педагогический совет верхом на Битриксе. Я же пошёл за аптечкой.

Служебная комната была пустая каморка, в которой обычно сидела охрана. Вот тоже, кстати, вопрос, подкупающий своей новизной. В теории лагерь хорошо охранялся, охрана, конечно, была не военизированная, но крепких здоровых лбов хватало. Так вот вопрос: куда делись все эти красавцы, как ветром сдуло? Вот и в служебной комнате охранника не было. Поэтому распоряжаться аптечкой пришлось самому.

Я огляделся. Швабра у стены, коробки с папками, пластиковые стаканчики, какие-то потрёпанные журналы, и вот оно — серый металлический шкаф в углу.

Я подошёл к нему, дёрнул дверцу.

И мои брови тотчас поползли вверх.

Внутри сидел охранник.

Большой мужик в форме, с бейджем на груди. Он поджал колени между коробками и свёрнутым пледом. На меня посмотрел с укором, будто это я без стука ворвался к нему в служебную комнату. Потом приложил палец к губам.

— Тс-с…

Я несколько секунд молчал. В голове честно искал приличную версию происходящего. Не нашёл. Лагерь «Форпост», элитное воспитание, дети богатых родителей, синие бьют Добрыню у лестницы, а охрана благополучно осваивает формат складного хранения.

Ну-у… прямо система безопасности двадцать первого века: нажал на тревожную кнопку — из шкафа кто-то шепчет «тише».

— Ты что здесь делаешь, чудо? — спросил я.

— Ситуацию контролирую, — прошептал охранник.

— Из шкафа?

Он замялся, явно пытаясь сочинить что-то на ходу.

— Так спокойнее, — выдал этот здоровый лоб после паузы.

Он покраснел, нехотя вылез из шкафа. А я взял с верхней полки шкафа аптечку, которая действительно лежала там, как Танечка и сказала.

— Роман Михайлович, вы не понимаете. Дети сейчас такие… у одного отец юрист, у второго владелец сети, третий фамилию назвал, я даже связываться не стал… Я не прятался, просто…

— Скрытое наблюдение проводил? — помог я мужику, который никак не мог подобрать слова.

— Ага… Там уже спокойно?

— Ну как видишь, аптечка одному из пацанов понадобилась.

— Вы никому?.. — начал он.

— Если начнёшь работать — подумаю. Самому-то не стрёмно от малолеток по шкафам прятаться?

Он ничего не ответил, только виновато опустил голову на грудь. Понабирают же, блин, по объявлению.

Я вышел с аптечкой из служебной комнаты. На ходу подумал, что лагерь у нас, конечно, мощный. Дети дерутся, психолог ловит подростков, выпадающих из окна, а охрана прячется среди инвентаря. Но, помня о желании директора спрятать меня от Николая Ивановича под пледом или сделать предметом декора, удивляться тут было нечем.

В кабинете Танечка уже усадила Добрыню на стул. Телефон лежал рядом на моём рабочем столе экраном вниз. Добрыня положил руки на колени, пальцы у него были сцеплены так крепко, что костяшки побелели. Он смотрел на дверь и вздрагивал от каждого звука в коридоре.

Я поставил аптечку на стол.

— Держи, бандит.

Рассказывать Танечке о моей встрече с охранником я не стал. Танечка замерла с ватным диском в руке, который уже успела найти где-то в моих закромах. Она быстро открыла аптечку, нашла какой-то пузырёк, ливанула из него на ватный диск.

— Смотри на меня. Сейчас будет щипать.

Добрыня кивнул.

Танечка аккуратно промокнула смоченным ватным диском ссадину у скулы. Добрыня зажмурился, пальцы на коленях сжались ещё крепче. Я видел, как он изо всех сил старается не отдёрнуться.

— Больно? — спросила Танечка.

Добрыня открыл рот.

— Я… я… я п-п…

Слово снова сломалось. Он покраснел, попытался снова, но застрял в слогах ещё сильнее. Губы у пацана дрогнули, взгляд ушёл вниз, а на щеках вспыхнул румянец стыда. Естественно, здесь было задето подростковое самолюбие, пацан не хотел выглядеть слабым и ещё больше не хотел, чтобы его слабость видела симпатичная Таня.

Танечка после очередной попытки Добрыни что-то сказать побледнела так резко, что я понял: губа и ссадина для неё сейчас уже не главное. Она попросила Добрыню поддержать у ссадины ватный диск, а сама подошла ко мне.

— Всё, — шёпотом выдохнула она. — Мне, кажется, конец.

— Ссадина не такая страшная.

— Да не ссадина, Роман Михайлович. Его речь.

Добрыня снова попытался что-то сказать:

— Я н-н-не…

Звук в очередной раз застрял. Танечка прикрыла глаза на секунду, я видел, что она нервничает. Добрыня это чувствовал, конечно.

— Утром он так не говорил, — сказала Танечка. — Он утром почти чисто отвечал. Мы с ним хорошо работали. А сейчас всё откатилось… причём стало ещё хуже, чем в самый первый