Без права на второй заход - Алексей Хренов

Они в каком-то полусне похватали свои немногочисленные пожитки, споткнулись друг о друга, едва не забыли половину вещей и дружно рванули к штабу, как три человека, которым сказали слово «срочно» и не уточнили, что именно будет, если не успеть.

В штабе их даже не стали слушать.

Их просто запихнули в видавший виды небольшой «Остин», который завёлся с таким звуком, будто заранее возражал против происходящего, и они, задыхаясь от жары, пыли и того самого дружеского запаха, который возникает, когда трое здоровых мужиков слишком долго живут без воды, понеслись в гидроаэропорт.

Машина подпрыгивала на колдобинах, мотор сипел, Граббс сзади ругался, Хиггинс страдал, пытаясь вспомнить, куда дел фуражку. А Лёха, на правах начальства занявший место рядом с водителем, только успел подумать, что же, собственно, он сумел забыть в Гибралтаре.

Вторая половина июля 1940 года. Гидроавиапорт Калафрана, Мальта.

Когда автомобиль, кашляя и жалуясь на судьбу, дотащился до бухты, «Сандерлэнд» уже сидел на воде и лениво покачивался на якоре метрах в ста от причала, как огромная утка, которой всё это было давно неинтересно.

На причале повторился тот же самый флотский дурдом. Никто ничего не объяснял, никто ни в чём не разбирался. Их просто сгребли в охапку, затолкали в катер и через десять минут они уже вваливались внутрь железной лодки, которая, по странному недоразумению, ещё и умела летать.

Всё происходило с той деловитой суетой, при которой каждый знает, что делать, кроме тех, кого, собственно говоря, это касается.

«Сандерленд» внутри оказался просторным, но наскволь военным. Всё, что нужно для полёта, и ничего лишнего. Железные переборки, узкие проходы, запах авиационного бензина и морской соли. По сравнению с тем пассажирским гигантом, на котором Лёха летел из Австралии, это был не лайнер, а аскетичный и поджарый грузовик. Ни тебе мягких кресел, ни стюардесс с улыбками, ни коктейлей через соломинку. Только голые скамейки, сетки для вещей и иллюминаторы, за которыми плескалась всё та же вода.

— Уютненько, — прокомментировал Хиггинс, оглядываясь по сторонам.

— Дорого-богато, — согласился Граббс, усаживаясь на скамейку.

Лёха ничего не сказал. Он просто выдохнул и приготовился к тому, что сейчас опять начнётся какая-нибудь лютая хрень.

К моменту, когда они окончательно устроились — если это слово вообще применимо к происходящему, — команда небольшого танкера, отчаливавшего от самолёта, уже махала руками. Через несколько минут моторы «Сандерлэнда» взревели, и здоровенная летающая лодка, подпрыгивая на волнах, побежала по бухте.

Плеск, рев, короткий толчок — и вода вдруг осталась внизу.

Самолёт, не торопясь, набирал высоту, взяв курс на запад.

Минут через пятнадцать после взлёта к ним подошёл сержант из экипажа и перекрикивая гул двигателей, выяснил, кто они. Затем он присмотрелся к ним, как к самым подозрительным предметам на борту, и, нахмурившись, спросил:

— А вы, собственно говоря, что тут делаете?!!!

Глава 7

Осторожно, не кантовать

Вторая половина июля 1940 года. Борт летающей лодки «Сандерленд» над Средиземным морем, между Мальтой и Гибралтаром.

Сержант ещё секунду смотрел на них, как человек, который только что обнаружил в списке грузов пару лишних ящиков с надписью «Осторожно, не кантовать», после чего повторил уже медленнее и с нажимом:

— А вы, собственно говоря, что тут делаете?

Лёха в этот момент был абсолютно уверен, что сейчас последует объяснение: вам, господа, в другую сторону, этот самолёт летит куда-нибудь в Александрию!

От этой мысли ему стало весело. Он тихо хмыкнул, развернулся на лавке на сто восемьдесят градусов и перехватился за поручень другой рукой, словно поменял направление полёта. Сержант уставился на него с явным подозрением.

Затем сержант достал из кармана замусоленный блокнот с надписью «Movement Order» на вылинявшей бумаге, с фиолетовым штампом «CONFIDENTIAL». Развернул, провёл пальцем по графе «Names», пролистал, прищурился, провёл пальцем по строчкам и поднял глаза:

— У меня тут только младший лейтенант Кокс есть. Один. Вот, вписан. Без всяких, — он снова глянул в блокнот, будто надеялся, что там проявится нужная фамилия, — Граббсов и Хиггинсов… — он задержал взгляд на Лёхе, — вы, господин лейтенант, где взяли этих-то?

— А их можно выкинуть, — предложил Лёха бодро, с тем деловым тоном, каким обычно решают вопрос перевеса. — За борт. Для совпадения отчётности.

Граббс с Хиггинсом потеряли дар речи, прижали уши и вытаращили глаза на такое предательство командира.

Сержант даже не моргнул. Он солидно кивнул, словно мысль показалась ему более чем разумной.

— Это правильно, за борт этих зайцев, — согласился он. — Только надо у командира уточнить, а тот потом такая морока бумажки оформлять.

Сержант убрал блокнот, ещё раз оглядел всех троих и добавил уже почти с сочувствием:

— Может и сжалится. Командир у нас хороший, отходчивый. Глядишь и оставит. Дел-то всего ничего — самолёт потом добела отмыть.

После чего неторопливо развернулся и пошёл в сторону кабины, оставив за собой стойкое ощущение, что вопрос действительно сейчас решится, хотя исход его не до конца ясен.

Минут через двадцать ситуация пришла в равновесие. Зайцев от руки вписали в план полета.

Граббс исчез в носовом отсеке у штурмана и, судя по редким доносящимся оттуда репликам, уже что-то считал, мерил и активно мешал навигации.

— Сейчас точно над Сиракузами опомнимся, — посмеялся Лёха.

Хиггинс устроился в самом хвосте и с видимым удовольствием помогал кормовому стрелку снаряжать ленты для четырёх пулемётов, будто ему выдали набор для сборки особенно занимательной игрушки.

Лёха решил, что смотреть в мутные иллюминаторы решительно не на что: картину там крутили одну и ту же — про море.

Когда шухер пошёл на убыль, он устроился поудобнее, насколько это вообще было возможно в железной банке, полной чужих локтей, сапог и дыхания, и решил, что восемь часов до Гибралтара без промежуточных остановок и прочих удобств цивилизации — как раз тот редкий случай, когда можно позволить себе роскошь выспаться.

И уснул.

Вторая половина июля 1940 года. Борт летающей лодки «Сандерленд» над Средиземным морем, между Мальтой и Гибралтаром.

Проснулся он, надо сказать, с поразительной скоростью перехода сознания от сна