Товарищ военврач - Олег Дмитриев

смотрели не отрываясь за тонкими пальцами. Я поймал себя на мысли о том, что звук «морзянки» казался одновременно каким-то острым, механическим и неживым. И в то же время напоминал детский стук в огромную закрытую дверь, сперва нерешительный, а после настойчивый, отчаянный. Я азбуку Морзе не знал, кроме сигнала SOS, три точки — три тире — три точки. Но по тому, как замер Горбатюк, было ясно, что он следил за каждым символом, иногда еле уловимо кивая.

— На основных частотах тишина. На одной из резервных, кажется, кто-то есть на приёме. Запрос ушёл, — отчиталась Светлана, отводя пальцы от ключа. Они чуть заметно дрожали.

— Отличная работа, младший сержант. Теперь ждём, — похвалил капитан.

И время словно перестало течь вокруг нас, или замедлилось настолько, что каждая секунда ожидания была совершенно нестерпимой.

Загорский вздохнул и переступил с ноги на ногу. Кто-то за окном ходил по двору, и шаги были осторожными, почти неслышными, потому что и снаружи понимали, что здесь, в палате-классе, очень ждали очень важных известий. Наверное, те расходившиеся круги тишины уже накрыли всю деревню — не мычала, не хрюкала скотина, и даже петухи, кажется, прислушивались. Время тянулось.

Пять минут. Десять.

Радость, какой-то даже детский восторг, который была на лицах в начале — чувство детского счастья и надежды от того, что рация есть, что антенна поднята, что сигнал уходит, — начинал сменяться чем-то другим. Тяжёлым и растущим страхом этой тишины в эфире. Я видел, как опускались плечи у военврача и капитана.

Выждав отведённое время, отследив до ужаса медленную секундную стрелку на наручных часах Горбатюка, которые он снял и положил рядом с телеграфным ключом, Светлана прерывисто вздохнула и отбила повторный запрос. Я смотрел на её затылок и на тонкую шею под наушниками, и думал о том, что единственный из всех здесь, пусть и примерно, но знал будущий ответ. Если он придёт.

Так бывает, когда ставишь страшный диагноз. Больной ещё не знает, он верит и надеется, он ждёт чуда. А ты думаешь, как подобрать слова. И где-то очень глубоко в душе тоже надеешься на то, что придут новые анализы, что на свежих снимках будет видно что-то другое, светлое, здоровое. Так же надеешься на чудо. Со мной такого не бывало уже очень давно. Врачи в чудеса верить перестают быстро.

Вдруг Света вздрогнула и айкнула, снова потревожив ногу. В наушниках у ней что-то затрещало. Она прикрыла было приоткрывшийся рот левой рукой, но тут же отдёрнула её, расправляя на картонной обложке тетради, что лежала у неё на животе, чистый тетрадный лист. Подхватила карандаш и начала писать.

Я смотрел не на буквы и слова, а на её пальцы. И они, кажется, сами говорили мне всё, что донёс до нас эфир августа сорок первого, раньше, чем она дописала последнее слово.

Карандаш двигался ровно. Потом замедлился. Потом снова ускорился. Светлана писала, закусив нижнюю губу, как тогда, когда мы несли её через кишащий фашистами лес. Только теперь не выдержала, всхлипнула. Первая слеза скатилась по щеке, вторая обогнула крыло носа и смешалась с капельками пота над верхней губой радистки. Подбородок её плясал, когда она сложила листок пополам, скрывая написанное, и передала, подняв руку, капитану.

Степан Маркович принял, сделал три шага в дальний угол палаты. Развернул и прочитал. Взглядом пригласил Загорского ближе и передал листок ему. Тот читал гораздо медленнее, постоянно поднимая глаза на Горбатюка, стоявшего с деревянным лицом. Пётр Семёнович кивнул на меня, и капитан, чуть подумав, кивнул в ответ. Военврач протянул листок теперь и мне.

Почерк у Горелик был детским, круглым, старательным, с ровным наклоном вправо, как учат в начальных классах. Текст был короткий.

«Вы на территории противника. Снабжения не будет. Отходить к Полтаве».

И подпись: позывной, дата, время приёма.

Я сложил листок аккуратно, по линии сгиба, и вернул Горбатюку.

Света лежала на высоких подушках и не плакала — слёзы просто лились сами по себе, без рыданий, без движения. Наушники съехали с головы и висели на шее. И молчали, как и каждый в палате.

— Но как же!.. — вскрик её резанул по ушам, хотя не был громким, а просто неожиданным. И младший сержант потеряла сознание.

— Пал Палыч, нашатырь! — отчётливо скомандовал я в сторону коридора. В дверь уже забегала Катя, и флакон с нашатырным спиртом был у неё. Сироткин заглядывал следом с виноватым видом — не успел.

— Вот тебе и новости, сержант, — проговорил Горбатюк. Шагнул к окну и громко отдал команду кому-то снаружи, — Тимофеева ко мне!

Оттуда раздался топот, тут же, без пауз и «Есть, товарищ капитан!». Наверное, лицо Степана Марковича в окне, рядом с установленной мачтой радиопередатчика, само давало понять: времени мало.

В учительской сидели вчетвером: Горбатюк, я, Тимофеев и Загорский. Гаврила появился так быстро, будто на крыльце скучал, дожидаясь вызова. Пётр Семёнович сидел на краю стула, опустив ладони между колен. Капитан стоял у доски с видом строгого учителя. Строгого и злого, но не на своих нерадивых учеников, а на всю жизнь в целом. Я сидел на лавке у стены, за моей спиной половину окна закрывали мешки с песком и землёй.

Степан Маркович изложил ситуацию кратко, по-военному: снабжения не будет, медикаменты и инвентарь на исходе. Раненые могут прибыть в любую минуту. Выход он видит один — добраться до остатков обоза, обнаруженных ранее, и пополнить запасы из них. О том, чья была идея, не сказал.

Загорский не реагировал. То ли персонального вопроса ожидая, то ли не имея возможности спорить со сказанным — он и сам видел и знал то, о чём шла речь. Тимофеев тоже молчал, принимая боевую задачу от командира. Мне говорить вообще было не с руки, чтоб не спугнуть шанс на удачу. То, что Горбатюку было прямо физически тяжело принимать такое решение, я видел совершенно отчётливо.

— Состав группы? — он перевёл взгляд на Гаврилу.

— Я, Костырев и Митрохин, товарищ капитан, — ответил тот.

— С вами отправится сержант Николин, — почти что сквозь зубы протащил эти слова Горбатюк, с трудом.

— Есть, товарищ капитан, — отозвался Трофимов. Видимо, хорошо знавший Степана Марковича.

— При малейшей угрозе обнаружения — немедленный отход. В перестрелки не вступать. К отрядам противника не приближаться. Цель — доставить медикаменты с обоза. Задача — вернуться живыми и с грузом.

— Так точно, товарищ капитан.

— Выход группе в половине первого ночи. Всем отдохнуть и подготовиться. Разойтись, — привычно, наверное, завершил Горбатюк.

Тимофеев поднялся и вышел в коридор. Пётр Семёнович, тяжко вздохнув,