Товарищ военврач - Олег Дмитриев

раздался звук, будто кто-то стукнул палкой по стволу дуба. Точно такой же через три секунды донёсся слева. А ещё через три секунды ночную тишину леса убили три выстрела, слившихся в один. И через полсекунды — ещё один, контрольный, по последнему из немцев.

— Встаём, встаём, миленькие! Некогда лежать, бежать пора, да быстрее! — шептал Гаврила, стоя над двумя упавшими ничком пленницами.

Та, что была помоложе, наверное, ровесница Кати Беловой, горячо шептала второй, женщине лет сорока. А, может, тридцати или двадцати пяти — война старит женщин сильнее мужиков:

— Я же говорила, Оксана Павловна, что нас спасут! Это же свои, наши, разведчики! — только что не захлёбывалась она, пока я резал петли на шее одной и другой.

Вторая сидела не двигаясь, переводя глаза с одной чёрной в ночи фигуры на другую. И по её глазам было видно, что в чудесное спасение на захваченной врагом территории она не верила ни тогда, ни сейчас. Очень хотела, но опыт не позволял. Сперва вздрогнула, увидев немецкий автомат у меня в руках, а потом второй раз, сильнее, когда услышала напряжённый шёпот Тимофеева и завертела головой, пытаясь понять, кто из ночных призраков сказал про «некогда лежать». В третий раз она вздрогнула не тогда, когда немецкий нож в моих руках перехватил верёвку на её шее, а когда ближняя фигура без лица сказала:

— Окся, а ты тут откуда? Ваша «пятьдесят восьмая» же западнее была?

Гаврила, кажется, был привычно равнодушен и собран, как всегда, но это только казалось. Голос и глаза выдавали командира разведчиков — с незнакомыми и случайными людьми так не говорят, их «Оксями» таким тоном не называют.

— Нету, Гаврик, больше ничего. Ни «пятьдесят восьмой», ни «западнее», — глухим голосом ответила она. Губы на белом в предрассветных сумерках лице почти не выделялись. Но то, как они дрожали, было слышно. — Зажали под Уманью. Всех.

Девушка всхлипнула.

— Тихо, Лида! Не мешай старшине нас спасать. Если плач поднимем — и мы тут ляжем, и их положим, и лекарства к госпиталю сами не дойдут. Вы ведь за ними пришли?

Тимофеев только кивнул и помог ей встать, подняв за локоть. Их глаза пересеклись на неуловимую половину мгновения. И сказали столько, сколько словами за час не переговорить.

— Подымай боевую подругу свою, Окся. Не раненые вы?

— Нет, так, прикладами только погладили по спинам да бокам, — усмехнулась она. А я заметил, как сжали зубы Саня и Палыч. И я сам. — Тут-то, от расположения вдали, от унтеров своих, ранили бы, пожалуй, мать-то их за ногу да об угол… Да вы им подвернулись некстати. А нам кстати.

— Мать-то их, может, и поживёт ещё, а Гитлера, суку усатую, скоро изловим. И конец войне, — уверенно сказал Гаврила. Не Саня, молодой солдат, а вполне себе опытный и матёрый старшина.

Я чудом подавил тяжкий вздох и удержал обычное выражение на лице. Я один из всех совершенно точно знал, что усатую суку изловят ещё очень и очень нескоро. Но вздыхать и мрачнеть лицом было некогда. Во-первых, из-за того, что сам я в это время быстро осматривал Лиду: взгляд в глаза, на ноги — нет ли открытых ран, крови на одежде, поднять руки, следя за реакцией — не морщится ли, не ойкает, не нарушена ли подвижность суставов. А во-вторых, темнеть лицу было некуда — грим из травы и земли и так делал его почти чёрным. Девушка смотрела за моими манипуляциями с тревогой. Женщина, когда подошёл к ней, — с интересом и пониманием, поворачиваясь и поднимая руки самостоятельно.

— Дойдут обе, даже с грузом, — заключил я, глядя на Гаврилу. Тот кивнул.

— Командуй, старшина — чего хватать, куды бечь? — улыбнулась Оксана Павловна.

— Мы тут всё увязали уже, да вас не ждали, Окся. Глянь-ка с доктором вон, чего ещё на одни волокуши нагрузить можно, чтоб не побилось дорогой-то? Через час с копейками у наших будем. Там в госпитале шаром покати, доктор потому и рванул с нами, чтоб мы чего лишнего не прихватили, да нужного не позабыли.

Судя по непривычной и совершенно несвойственной ему общительности, Тимофеев либо волновался… Хотя какой там «либо»? Волновался, конечно. Старший группы, выросшей наполовину, стрельбу подняли, того и гляди погони надо ждать.

— Доктор? — повернулась ко мне Оксана Павловна.

Света в лесу по-прежнему было мало, но её внимательные, до черноты карие глаза изучали меня пристально. Она была на полторы головы ниже, фигуристая, и, если бы не потёки грязи, пыли и пота на лице, её можно было бы назвать вполне интересной. Нет, пожалуй, и с ними можно было бы.

— Санинструктор Николин, Иван, — протянул я руку. Она пожала её крепко, вполне по-мужски, хоть ладонь её и была вдвое, а то и втрое меньше Тимофеевой. — Старшина меня всё время повышает, а я всё не расту. Пойдёмте, там ещё растворы оставались, они нужнее всего.

— Военфельдшер Смирнова, Оксана Павловна, — представилась и она.

Скрыв за неумелой шуткой смущение, я потянул её прямо за руку. И тех, кому до смерти обидно было оставлять груз, что мы не могли унести, стало вдвое больше. Она точно так же вздыхала, понимая, что забрать всё нам даже с их помощью не под силу.

— Одеял бы прихватить, — с тоской проговорила она. — Их всегда не хватает…

— Всего всегда не хватает, Оксана Павловна, — согласился я. — Но объёмные больно, через лес с такими тюками не побегаешь. И на бинты их, приди нужда, не распустить. Простыней ещё возьмём, а одеяла пусть остаются.

Она хотела было поспорить, даже рот приоткрыла и нахмурилась, чтоб, наверное, поставить на место младшего по званию и опыту. Но вышло только хмуро кивнуть. Я был прав.

Палыч, возникший из леса привычно для нас, но напугав Лиду, зашептал что-то на ухо Гавриле.

— По коням, девочки и мальчики. Проснулся немец, в гости собирается. Побежали.

Бег по ночному, даже по предутреннему лесу — забава на любителя. Я к таким себя отнести не мог ни раньше, ни сейчас, когда тянул по выбитой телегами колее молодой сырой граб, на котором были принатованы тюки и узлы. Когда каждый перезвон флаконов с растворами отдавался болью в сердце — не дай Бог побьём много. Сколько-то всё равно расколется, хоть и перекладывали мягким, но каждая посудина — чей-то шанс.

Рядом запалённо дышал Саня, тянувший груз больше моего. Впереди вдвоём тащили деревце Оксана Павловна и Лида. Они спотыкались о корни, падали, вставали и бежали дальше. Я видел их закушенные губы и волосы, прилипшие к мокрым