Товарищ военврач - Олег Дмитриев

Я точно знал, что легче не станет. И что шансов выжить у нас становилось меньше с каждым днём и даже часом. Но говорить об этом не имел права, да и думать об этом, наверное, тоже не стоило.

— Держи, отец. Много не бегай, швы разойдутся, — недовольно буркнул я, выдавая ему карабин. Бойцы заулыбались немудрёной врачебной шутке. — И голову береги. Ногу, может, и пришью, а вот голову — вряд ли.

— Есть — не бегать и голову беречь! — вытянулся он между костылей. Крепко прижимая к груди оружие, которое держал со знанием дела. — А про ногу да башку — враки, доктор. Мужики говорят, фамилие ваше, Николин, оно от Николы Угодника идёт. Он, дескать, руками вашими водит, потому и поправляются все.

— Ты смотри ещё кому не ляпни такого, отец, — нахмурился я. Этого только не хватало. — Владимир Ильич Ленин говорил, что религия — опиум для народа, а с него знаешь как дуреют?

— Товарищ Ленин дело говорил и за народ горой стоял, — боец вытянулся, кажется, ещё сильнее, и выражение на лице у него стало едва ли не благоговейным, — да только что в нашей, что в вашей службе, бывает, без этого не обойтись.

Я не придумал, что ответить раненому. Молча кивнул, подхватил карабин и вышел в коридор вслед за седым, развернувшимся на костылях в три приёма.

Моё место было там же, где и обычно: при входе, на сортировке. Слева напротив сидели на корточках, оправляя юбки, медсёстры, стайкой, как птички. Перешёптывались неслышно, передавали друг другу кто бинт, кто жгут — делились, у кого что было. Ближе к дверям сидел в такой же позе Сироткин, щурясь, глядя на ярко освещённый прямоугольник у входа. Солнце било немилосердно, ярко, по-летнему, и свет его, врываясь в полумрак больничного коридора, вызывал ассоциации с райскими вратами. Тьфу ты, наслушался про угодников, лезет теперь ерунда в голову!

Санитары притащили первую партию. Рядом со мной, напротив, опустилась на колени Оксана Павловна.

Первый в одеяле. Ладно, носилок на всех не хватило, на чём смогли, на том и притащили. Но вот это сырое пятно на толстой плотной шерсти мне не понравилось совсем. И когда кокон развернул — едва ли не в лицо брызнула кровь.

— Мать вашу, кто про жгут забыл⁈ — вырвалось само собой, пока руки пережимали артерию подмышкой.

Военфельдшер обматывала матерчатую ленту вокруг руки бойца прямо под моей ладонью, передавливая сосуд как можно выше. Кровотечение прекратилось.

— Так мы ж бегом, — попытался оправдаться веснушчатый Толя.

— Да хоть лётом! — рявкнула Оксана Павловна неожиданно. — Если немец палить начнёт так, что башки не поднять, ты с ним рядом будешь лежать и ждать, когда хоть ползком можно будет двигаться начать. Только ты живой и здоровый, а у него дыра в руке или груди, сквозь неё юшка хлещет струёй в палец! Ты минутку-другую полежал, обстрел переждал и дальше пополз, а он холодный уже!

По её тону было ясно — она очень отчётливо понимала, о чём говорит. И наверняка переживала подобное, может быть даже и не раз. Ползти под пулями врага, спасая раненого, а потом увидеть, что жгут сбился или кровило где-то ещё, где сразу не приметил — это страшно.

— Верно! Поэтому сюда смотри! — и я приблизил к конопатому носу Анатолия кулак, перемазанный кровью. — Понял?

— Понял, — уныло протянул он, отпрянув и даже голову в плечи вжав.

— Чего понял?

— Бить будете, как атака закончится, — вздохнул он. А Оксана Павловна только и смогла, что мать снова помянуть, едва не плюнув.

— Неверно понял! Ещё раз смотри. Это что? — руки военфельдшера делали всё верно и чётко, поэтому я мог себе позволить короткую педагогическую паузу в духе товарища Макаренко.

— Кулак, — грустно обозначил Толя очевидное.

— А теперь смотрим и запоминаем все, — окинул я взглядом персонал. — Пять пальцев, пять задач. Все выполнили — спасли жизнь. Просто, как кулак, и эффективно так же.

Тактический протокол «К. У. Л. А. К.» и впрямь всегда запоминался быстро даже теми, кто о первой помощи слышал в первый раз. Я начал отгибать по одному пальцы, как инструктор в лагере перед отправкой:

— К — кровь. Первое дело. Смотрим, откуда хлещет или течёт, пережимаем, как учили: алое — вяжем сверху, вишнёвое — снизу. Ясно?

Кивнул не только Толик.

— У — удушье, — разогнул я указательный. — Проверяем, дышит или нет. Чистим рот, если надо, от земли, тины, зубов, крови и блевоты. Если не задышал сам — помогаем, делаем искусственное дыхание. Понятно?

Снова кивнули все, даже раненый, которого уже оттаскивали дальше санитары, озираясь, будто боясь пропустить хоть слово.

— Работаем, не спим! Я потом ещё не раз повторю и проверю! — махнул я им, и распорол гимнастёрку, посечённую осколками на следующем. — Л — лёгкие. Смотрим грудь, бока и спину, ищем проникающие ранения. Внутрь не лезем, смотрим и заклеиваем-перевязываем! К ране — обёртку от индпакета внутренней стороной, она вощёная, воздух не пропустит. Крепим пластырем или вяжем бинтом.

При помощи Оксаны Павловны и Сироткина мы живо обмотали раненого и передали дальше.

— А — артерия, — продолжал я, осматривая следующего. — Видим, что жгут при транспортировке сбился. Поправляем или усиливаем. Проверяем время, если не указано — чуть ослабляем и затягиваем снова, указываем текущее время.

Химическим карандашом, который вытянул из-за уха не пошевелившегося Пал Палыча, прямо на коже ноги раненого написал время.

— Проверяем конечности, подмышки, пах и тело, визуально, глазами. Кровотечения останавливаем жгутами и давящими повязками. Всем ясно?

Кивнул каждый.

— Последняя К — колотун. Или контроль переохлаждения, но «колотун» короче. Щупаем руки-ноги, те, что без жгутов, если есть такие. Тело ощупываем. Если холодные конечности, если знобит раненого — укрываем, тянем к печке, к огню, вёдра с горячей водой рядом ставим, бутылки к ногам и подмышки кладём. В холодном теле кровь не бежит, согрели — спасли.

Хотел было добавить привычное, что за холодного потом отписываться устанешь, но вовремя сам себя одёрнул. Глаза тех, кто слушал меня, горели. Это были взгляды тех, кто спасал жизни бойцов, красноармейцев, взгляды отгонявших смерть. Перед такими она пасовала, сдавалась, отходила прочь. Эти не думали о бумажной работе. Чёрный юмор двадцать первого века был им ни к чему. А теперь казался убогим и мелочным даже мне.

Руки летали над очередным раненым, на собранных и напряжённых лицах читались неожиданные воодушевление и радость. Они делали то, что услышали только что, применяли полученные знания сразу, закрепляя