Товарищ военврач - Олег Дмитриев

их так, как ни лекциям, ни семинарам и не снилось. Прямо здесь, прямо сейчас, на живых людях, а не пластмассовых манекенах. Под стрельбу винтовок, автоматов и пулемётов. Последние почему-то приближались неожиданно быстро. Пулемётчик стрелял на бегу?

— Танки! — саданул по ушам истошный крик бойка из палаты позади меня. И показалось, что волосы на руках встали дыбом, как и по всему телу. Школа, конечно, строилась на века, но вряд ли в расчёте на прямую наводку из «Тигра» или «Пантеры», или какие там были танки у фашистов в сорок первом?

— Какие танки, дура! — спокойный голос принадлежал, кажется, тому пожилому, на костылях. — Каким местом инструктора слушал? Видишь — у них пушек нету, пулемёты одни. Бронетранспортёр это, Ганомагом зовётся. Эх, мне бы ногу целую, да бомбу ручную… Они там, в этой банке консервной, не видят вокруг ни хрена, вперёд только, и то так себе…

Я встал, оперевшись на руку Сироткина, прошёл в палату и осторожно глянул над мешками.

По улице, от леса, с самого начала деревни, рыча, двигалась приземистая хреновина с мордой от трактора и задницей от бульдозера. По скошенным пластинам капота время от времени щёлкали, отлетая с визгливыми рикошетами, наши пули. За уродливым БТРом перебежками тянулась пехота в серой форме. Пулемёты молотили, поднимая фонтаны песка и пыли по прогону, как в кино, когда по земле стреляли немецкие самолёты. Только это было не кино.

За углом ближней к нам хаты стоял, пригнувшись, Саня, с которым ходили к обозу. И в руках у него была та самая граната, о которой тут так мечтал пожилой боец. Вот только высунуться ему не давал огонь, что вели из карабинов торчавшие в десантном отсеке фашисты. Кажется, они или заметили, или почуяли опасность — с угла хаты отлетала глина с извёсткой, вынуждая Митрохина сдвигаться всё дальше назад. А я вспомнил, что кроме кровезаменителей мы очень бережно перекладывали свёрнутой тканью пузырьки со спиртом и эфиром. И рванул в перевязочную.

Нужное нашлось быстро, остальное додумывал уже на бегу.

Подхваченной прямо из рук обалдевшего Евсеича изолентой примотал маленький флакон к большому. С маленького свернул крышку, запихав в узкое горлышко обрывок бинта. Он тут же пропитался эфиром, распространяя тяжёлый сладковатый одуряющий запах. Промелькнула мысль, что так просто палить наркозный препарат — расточительно. Но её тут же задавила другая, о том, что если Ганомаг проедет в деревню дальше, то наркоз вряд ли кому-то пригодится.

Из здания выскочил через тот пролом в стене, где перемололо недавно троих моих раненых связкой немецких гранат, гоня от себя опасения того, что кто-то из фашистов снова пойдёт той же дорогой. Времени на ошибку не было, стрёкот пулемёта приближался. Криво связанные стекляшки норовили выпасть из рук. Хорошо, что спирт уже перелили в поллитровки — трехлитровую я бы вряд ли докинул.

За стеной никого не было. Перебежкой рванул к самому заборчику, падая под него в смородиновые кусты, что росли тут сплошной стеной. И пополз вдоль этой стены и фасада школы-госпиталя в сторону того угла, где пули продолжали отгрызать кусок за куском от хаты, не давая высунуться стоявшему там Сане.

Дополз быстро, удивив себя самого. Не тем, что получилось так оперативно, а неожиданной мыслью: «в халате, да по голой земле — ну что же вы, коллега!». От этого стало смешно. В паре десятков метров от рычавшего железного БТР Вермахта, с которого летела во все стороны смерть. Не зная пока о том, что мы со спиртом и эфиром приготовили горячий приём.

Отдышался. Понял, что этот смех — не к добру. Поднять голову над штакетничком сейчас было бы даже не риском, а чистым самоубийством. А про риск один из моих учителей-профессоров говорил так: «Наше дело — не риск, Ваня! Наше дело — своевременная, профессиональная и эффективная медицинская помощь. Если хирург постоянно рискует — это не врач, а убийца, маньяк, каким нет места у стола!». Потом он, помнится, немного помолчал и закончил гораздо тише, но не менее уверенно: «Но иногда приходится».

Моё «иногда» рычало, кажется, прямо за спиной. Но пули, наши и немецкие, оставляли мало шансов на благоприятный исход. И мне, как врачу, это не нравилось.

— Кр-р-расноармейцы! По Ганомагу! — заорал я, не вставая, ломая уже вторую спичку о коробок. — Прямой наводкой! Огонь!

Деревня замерла. Для того, чтобы тут же огрызнуться из всех стволов. Пули защёлкали по броне, оборвав стрельбу с той стороны. Затихли даже пулемёты, будто от неожиданности. И в этот момент вспыхнул лоскут бинта.

Я приподнялся, метнул загудевший в полёте снаряд и тут же рухнул вниз, не дожидаясь того, когда мне помогут пулемётчики.

Выстрелы с нашей стороны прекратились. Со стороны брони донесся звон разбившегося стекла, и от сердца отлегло в первый раз — не промахнулся и не соскользнули бутылки. Фыркнуло пламя и раздались надсадные крики. И отлегло во второй раз. Отстрелялись, падлы.

А потом грохнул взрыв. Саня понял меня правильно и времени зря не терял. И та граната, о которой мечтал пожилой боец, легла именно туда, куда ей и полагалось — в кунг или кузов, короче, в десантный отсек БТР-а. И те, кто не начал гореть из-за пылавших брызг эфира, получили от всей широкой души. Встретили мы их с огоньком, по-нашему.

— Сержант! Укрыться в госпитале! — хриплый крик Горбатюка, грянувший будто с неба, как пинком под рёбра подкинул меня с земли. И в двери я влетел, как-то забыв о том, что за спиной оставалась и постреливала вражеская пехота. Пули щёлкали по кирпичу, но пугали почему-то не они, а продолжение команды, которое сыпалось вслед густым крутым матом. Капитан негодовал из-за того, что отдельные чудаки подставляют тыл тем, кому решительно не стоило бы, поминая матерей и гулящих женщин. Да плотно так, без запятых.

— Ну ты даёшь, мать твою за ногу да об угол, — ахнула Оксана Павловна, когда я ввалился в распахнутые двери и тут же отшагнул вправо, за простенок, будто спасаясь от жаливших спину напутствий Степана Марковича.

— Случайно повезло, с перепугу, — переводя дух, буркнул я. И огляделся.

В коридоре стояли и сидели на корточках медсёстры и санитары, Пал Палыч и завхоз, и глаза у всех были даже не по пять копеек, а по рублю, юбилейному, с Лениным. Из левой палаты выглядывал седой боец, опираясь на костыли, и показывал большой палец, улыбаясь во весь рот.

— Иван Евсеич, спасибо! Снабжение — первый сорт! — улыбнулся и я, завхозу, кидая ему