Товарищ военврач - Олег Дмитриев

упали, и если бы Маруся, светловолосая медсестра со вздёрнутым носиком и глазами на мокром месте, не отметила бледность и изменение дыхания — героя потеряли бы непременно. Дежурства в палатах были невозможны, потому что сестёр было меньше, чем палат, «ходячих» я пока не успел обучить тому, что нужно приглядывать за соседними ранеными, и как это надо было делать. Подумать — подумал, а научить не успел.

Когда вбежал в палату, Пал Палыч втягивал из пузырька в шприц, кажется, камфору, судя по запаху. Руки его по-прежнему не дрожали, но перегар больше не перебивал хвойно-травяной, свежий, хоть и приторно-аптечный аромат. Я приступил к непрямому массажу сердца.

— Осторожнее, сержант! На нём же живого места нет! — предупредил Пётр Семёнович.

А то я не знал? Своими руками вчера три часа «законопачивал» все дырки на спине майора. Повезло, что глубоко осколки не проникли, лёгкое было пробито только одно, и ни брюшная полость, ни почки, ни позвоночник не пострадали. Не повезло, что не было рентгена под рукой, чтобы это подтвердить и исключить наличие случайных кусков немецкого железа в русском герое. А ещё не повезло потому, что у части аккуратно наложенных вчера швов были все шансы разойтись — при нажатии на грудину рёбра расходились заметно. Но другого способа запустить сердце не было — дефибриллятор в СССР придумают только в 1952 году.

Я видел, как начинала сочиться кровь из-под повязок, видел, как бледнели сёстры и санитары. Но продолжал будто вколачивать грудь майора в лавку. И на третьем или четвёртом подходе услышал на сонной пульс. Слабый, но вполне самостоятельный.

— Не в мою смену, — вырвалась сама собой дурацкая фраза из какого-то сериала, которую регулярно говорил кто-нибудь в отделении. Потом, на «передке», я тоже часто слышал её. Только на той войне её говорили непременно с юмором, и непременно с чёрным, а на гражданке — с каким-то смешным теперь пафосом.

— Пал Палыч, помогите перевернуть. Надо осмотреть спину, если швы разошлись где-то — подштопать, — попросил я Сироткина.

Тот глянул на меня без одобрения, но помог, и повернуть раненого набок, стараясь не тревожить культю, и с шовным тоже. Хоть и поглядывал время от времени странно. Чего, спрашивается, я такого сказал? Врачебный юмор, а тем более на войне, всегда был чернее гуталина. Или не всегда?

Размывшись, вышел в коридор. Пару раз наклонился вправо-влево, разминая поясницу, и пошагал к Кате, что звала из перевязочной. Там у бойца открылось кровотечение. День за работой не шёл — летел. Если бы не Белова, я бы и до ужина не отвлекался ни на что, вроде приёма пищи. Бывало такое со мной — работа до самого последнего отгоняла и чувство голода, и усталости. Зато так запросто можно было доработаться до голодного обморока. Поблагодарив Катю, замелькал ложкой. И совершенно случайно услышал голоса за стеной. Обернулся резко и понял, что меня говорившие увидеть не могли — нас разделяла не только стена с выбитым окном, но и «бруствер» из мешков с землёй.

— Я настоятельно рекомендую проявить бдительность, товарищи! — напряжённый голос Загорского заставил насторожиться.

— Конкретнее, — сухой тон Горбатюка.

— Он оперирует не так, как учат у нас, в Советском Союзе! Эта скорость реакции, эти швы сосудистые, много специфики, Степан Маркович. И дренаж по Бюлау, сделанный им буквально на коленке — это совершенно точно то, чему инструкторов не обучают.

— То-то я гляжу, он с немецким автоматом смотрелся, как родной, мать его за ногу да об угол, — тут и без прислушиваний ясно, кто говорил.

— Так! Он Пашку два раза с того света вытянул. Ногу отнял, но ты сам, Пётр Семёныч, говорил, что там без шансов было, так? — ливановский голос капитана стал ещё более хриплым и жёстким.

— Это так, но…

— Без «но»! Мы в окружении. Фронт отодвинулся на восток. Нет ни снабжения, ни поддержки. У меня каждая винтовка на счету. А у вас — каждая пара рук. Если сюда придёт оперировать и спасать моих бойцов хоть сам Гитлер — я ему свой паёк отдам! Нет, потом пристрелю, конечно, как собаку, но пока он лечит раненых — пусть лечит. Шпионов будем потом искать. Возвращайтесь к работе.

То, что начальник дивизионной разведки зол, как сто чертей, было понятно даже по тому, как шуршала трава под его ногами, когда он уходил от госпиталя.

— Петр Семёныч, а для чего им это? — Оксана Павловна явно имела в виду немцев.

— Да откуда же мне знать, Оксаночка, — вздохнул военврач. — Я слишком многое повидал и слишком многих потерял навсегда. Может, и ошибаюсь. Может, революционная сознательность и бдительность повысились на нервной почве. Есть с чего…

— Есть, кто же спорит. А хоть один факт того, что он шпион или предатель, есть? Прямой, а не за уши притянутый?

— Да, хорошо было бы, если б шпионы сами себя разоблачали, — кисло усмехнулся Загорский. — Приходили бы в разведку и сдавались сами.

— Это точно, мать-то их за ногу да об угол. Дожить бы до светлого денёчка… — вздохнула Оксана Павловна.

— Ты поглядывай тоже, вдруг что приметишь свежим глазом? Наши-то все только и говорят: Николин то, Николин сё. Ты не подумай, это не профессиональная ревность!..

Разговор вместе с голосами смещался правее, и на спорном утверждении военврача сделался совсем неразличимым — наверное, за угол свернули. Бежать в соседнюю палату и прислушиваться там было как-то глупо и стыдно. Тогда бы я точно стал похож на шпиона из старых советских фильмов, тупого и гнусного. Да и борщ остывал…

Глава 8

К бою!

Они атаковали после обеда. Хвалёный орднунг — война войной, а обед по расписанию.

Стрельба началась с трёх сторон, судя по звукам. И то, что с двух сторон тявкали пулемёты, обещало нам много работы.

— Ходячим — лечь! К окнам не подходить! — рявкнул я на весь коридор, выждав, когда станет хоть чуть-чуть потише. И с облегчением отметил, как стихают встревоженные крики медсестёр и матерок раненых. — Кто может держать оружие — ко мне, пригнувшись!

Я стоял в первой перевязочной, ближней ко входу. Здесь сложили трофейные карабины, за которыми обещал прислать бойца Горбатюк. Но, видимо, у него были дела и поважнее. Трое выздоравливающих, один из которых седой и на костылях, прибыли вооружаться.

— Иди ляг, куда тебе… — хотел остановить его пожилого, но он перебил твёрдо и уверенно:

— Я их, товарищ сержант, зубами грызть готов. Столько молодых ребятишек хороших полегло из-за этой мрази, вспоминать больно, каждую ночь