Ученик гоблина 4 - Марко Лис

Впрочем, и теперь перетруждать себя, выжимая из тела максимум, я не стал. Из-за скудной кормёжки приходилось довольно сильно ограничивать нагрузки. Иначе спешка обернулась бы истощением.

Однако куда больше времени, чем физическим упражнениям, я посвящал иному — совершенствованию навыков владения стихией «тени». Это больше походило не на тренировку, а на изнурительное сражение, что разворачивалось в абсолютной тишине.

Браслет-блокиратор с меня так и не сняли. Кусок металла по-прежнему холодил запястье, временами напоминая о себе едва заметным зудом, но на деле он мне почти не мешал. Сциллу призывать было без надобности.

Мои нынешние тренировки требовали иного подхода. Я снова работал полностью по старинке, обращаясь к внутренней силе, минуя рунное сердце вместе с заточённым внутри него Теневым Монархом.

Я не стал отрабатывать усиление тела с помощью стихии. С этим у меня уже давно не возникало проблем. Тут как раз не хватало той самой выносливости тела, ради увеличения которой я и затеял каждое утро и вечером перед сном делать по несколько сотен отжиманий и приседаний.

Каждый день после завтрака и упражнений я усаживался в дальнем углу камеры, подальше от решётки и любопытных глаз стражи. Прикрыв веки, я медленно погружался в тишину, слой за слоем отсекая внешние раздражители. Постепенно мир вокруг переставал существовать. Скрип дверей, жужжание мухи, треск факела в коридоре и шелест соломы подо мной отступали на задний план, полностью исчезая из восприятия.

Я отрабатывал наследие рунного осколка «теневое копьё».

В такие моменты я медленно вытягивал руку вперёд и погружал пальцы в собственную тень, распластавшуюся по камню под ногами.

Сколько бы я это не повторял, ощущения всё равно каждый раз казались непривычными и странными. Будто запускаешь ладонь в ледяную воду, которая ощущалась вязкой и липкой всё равно что пчелиный мёд. При этом «тень» сопротивлялась, она ускользала сквозь пальцы, стремясь вернуться к своей первозданной бесформенности и вновь растечься по поверхности пола.

Сегодня, как и во все прошлые дни, первая сотня попыток выжала меня почти досуха. Пот градом катился по лбу, заливая глаза и заставляя их гореть от невыносимой рези. Во рту пересохло настолько сильно, что язык, казалось, намертво прилип к нёбу, и каждый вдох отдавался хрипом в груди. Виски пульсировали в такт мучительному напряжению, но результат оставался жалким. Из-под моих пальцев выходило лишь нечто бесформенное, напоминающее скорее корявую дубину, чем хоть какое-то подобие оружия.

Но я не останавливался и продолжал пробовать снова и снова.

Иногда тень и вовсе расползалась дымной кляксой ещё до того, как я успевал закончить формирование.

Это бесило.

В теории всё выглядело куда проще, чем на деле. Я уже прекрасно понимал сам принцип, заложенный в основу этого искусства, но знание в голове никак не хотело вылиться в мастерство рук.

«Тень» не терпела грубого давления. Её невозможно было согнуть или сломать через силу, как металл или дерево. Стоило хоть немного потерять концентрацию, и заготовка тут же распадалась.

Но чем дальше, тем проще мне давалось это действо.

Постепенно движения становились увереннее. Я начинал чувствовать, где именно нужно добавить давления, а где, наоборот, ослабить контроль. Сгусток «тени» в моих руках учился принимать нужную форму.

Спустя три сотни повторов результат не стал качественнее, разве что самую малость. Тупорылая дубина теперь напоминала плохо заточенный кол. Зато сам процесс отнимал уже в разы меньше сил.

Развязка наступила на исходе четвёртого дня, аккурат спустя пару часов после того, как после вечернего обхода за разносчиком еды затворилась дверь. Наш этаж уже погрузился в полусонную дрёму, когда я вдруг ойкнул от внезапной боли и резко распахнул глаза.

Указательный палец левой руки оказался глубоко рассечён. Я даже не сразу разглядел саму рану, настолько тонким и чистым был разрез. Кровь тонкой струйкой змеилась к запястью и, медленно стекая по предплечью, капала на солому.

— Наконец-то… — сорвалось с моих губ. Я не смог сдержать улыбки.

Даже в дрожащем свете коридорных факелов я отчётливо увидел то, чего так старательно добивался все эти дни. Теневой сгусток в моей руке изменился. Мне удалось вывести почти безупречную, тонкую режущую кромку. Остриё получилось неровным, местами шероховатым, но по остроте ничуть не уступало лезвию хорошего боевого ножа.

Я поднёс поделку ближе к лицу и удовлетворённо хмыкнул. Тень больше не дрожала, не пыталась расплыться кляксой. Она застыла, покорная моей воле.

Расчистив от соломы небольшой пятачок гранита, я упёр остриё в камень и с силой провёл на себя. Раздался неприятный скрежет. Моя улыбка стала ещё шире, обнажая зубы в хищном оскале. В полу осталась неглубокая, но отчётливая борозда.

Тогда я принялся наносить колющие удары. Даже если кто и услышит глухие удары, то на узников было плевать, потому что им было плевать на меня.

А стража сюда не заявится до самого утра. Единственным исключением мог стать лишь шум борьбы, если бы здесь начали кого-то по-настоящему резать или убивать с истошными криками. Но в этом случае я просто отброшу «теневой слепок» в сторону и он быстро истает, не оставив после себя никаких следов.

Но никто не пришёл и не помешал мне испытать получившуюся заготовку.

Но самым важным было другое. Оно не растёклось чернильной лужей после столкновения с камнем и не затупилось. Качество формы напрямую повлияло на долговечность изделия. Этой заготовки хватило на без малого три десятка таких ударов, прежде чем она начала постепенно терять плотность.

Отличный, превосходный результат. И, что немаловажно, ни учитель, ни Арах не будут знать об этом моём умении.

Следующие трое суток превратились в монотонный, но по-своему захватывающий марафон. Я тратил каждый час бодрствования на то, чтобы довести навык филигранной заточки до полного, абсолютного автоматизма. Если раньше на один успешный результат, который не рассыпался бы в руках и имел хоть какое-то подобие лезвия, у меня уходило более полутора часов мучительной концентрации, то теперь я приловчился.

Пальцы наконец запомнили нужное давление. Теперь я тратил всего четверть часа, а то и меньше, чтобы вылепить из вязкой черноты почти идеальный обоюдоострый нож или наконечник для копья размером с ладонь.

Это было похоже на работу слепого мастера. Я больше не смотрел на «тень», а чувствовал её. Её плотность, её капризную текучесть и тот момент, когда она была готова застыть, превращаясь в смертоносный инструмент. Моя камера постепенно покрывалась сетью тонких отметин. Я проверял каждое изделие на прочность, вбивая его в гранитный пол.

Впрочем, меня радовал не столько физический результат, сколько