То-Рек. Охотник - Катэр Вэй

Нет… Они точно ничего не ели и судя по их виду, уже очень давно. Но если они не ели… Тогда зачем собирали кости?

Ответ пришёл сам, и от него внутри словно всё оборвалось.

Они собирали останки своих.

Именно в этот момент я наконец понял, зачем охотники тащили с собой детей.

Эти дети не их семья, не соплеменники и даже не рабы. Они запас еды. Живые консервы. Провиант, который не портится и который не нужно нести на плечах — он сам идёт следом, пока может идти.

Внутри меня что-то оборвалось. Все вопросы на счёт того что делать со спящими охотниками отпали. Ещё минуту назад я сомневался. Теперь — нет. Такие твари не должны жить. Никогда.

Я молча вышел из грота, подошёл к ближайшему выродку и опустился рядом на одно колено.

Он мирно спал. Даже улыбался чему-то во сне.

Я вынул из за пояса свой нож. Рукоять уже привычно легла в ладонь.

Военный медик… Меня учили спасать людей. Останавливать кровь. Возвращать к жизни. Но нас учили и другому. Туда, где проходит сонная артерия, палец ложится почти автоматически.

Одно точное движение — и всё закончится.

Я глубоко вдохнул, медленно выдохнул.

Лезвие застыло в нескольких сантиметрах от его шеи.

Глава 8

Я ещё раз посмотрел на спящего. Губы людоеда влажно блестели от жира и крови, а на лице застыла довольная улыбка, словно ему снилось что-то приятное; между зубами застрял небольшой волокнистый кусочек мяса, и от одной мысли о том, что это человеческое, детское мясо, внутри окончательно всё оборвалось.

Сомнений больше не осталось, как не осталось ни жалости, ни вопросов о том, что с ними делать.

Левой рукой я крепко прижал его голову к земле и, собравшись с духом, одним коротким уверенным движением провёл каменным ножом по горлу.

Людоед захрипел.

До этого мне уже приходилось убивать людей, но там была война, оружие и расстояние между мной и противником, а сейчас впервые пришлось вот так, практически лицом к лицу, перерезать человеку горло, как режут животное.

Его глаза распахнулись, однако сон-трава ещё держала сознание, поэтому взгляд оставался мутным и блуждающим, никак не желая сфокусироваться на том, что происходило. Похоже, он даже не успел понять, что случилось, когда из раны толчками хлынула густая тёмная кровь, а пальцы судорожно вцепились в шею, пытаясь зажать её, но лишь бессмысленно скользили по коже, размазывая кровь по подбородку и груди.

Через несколько секунд тело обмякло, и я уже стоял возле следующего, понимая, что останавливаться сейчас нельзя. Один за другим захрипели второй, третий, четвёртый, и всё закончилось меньше чем за минуту; последний ещё несколько мгновений судорожно хватал ртом воздух, прежде чем наконец затихнуть.

Наступила тишина, и теперь слышно было только потрескивание костра.

Несколько минут я просто стоял и смотрел на шесть неподвижных тел, пытаясь понять, что со мной происходит. Странно, но никакого рвотного позыва, паники или ужаса от того, что только что сделал, не было — внутри оставалась лишь холодная пустота и тяжёлая брезгливость.

Наклонившись, я сорвал пучок жёсткой травы и принялся тщательно вытирать лезвие каменного ножа, тёр долго и до тех пор, пока на камне не осталось ни единой тёмной полоски.

Не хочу….

Не хочу, чтобы даже капля крови этих тварей осталась на моём ноже.

Закончив, я поднялся и снова посмотрел в сторону тёмного грота. Несколько секунд просто стоял возле входа, прислушиваясь, но внутри было настолько тихо, что от этой тишины становилось не по себе.

Я медленно поднял с земли самую большую горящую головню и осторожно вошёл внутрь, а рыжий свет тут же заплясал по неровным каменным стенам.

В дальнем углу грота всё так же тесно жались друг к другу четверо детей.

Когда я подошёл ближе, стало особенно заметно, насколько эти дети отличались от тех, кого только что пришлось убить.

Охотники выглядели почти как ожившие изображения из учебников по истории: невысокие, коренастые, с широкими плечами, короткими толстыми шеями и огромными ладонями с узловатыми пальцами. Над глазами нависали тяжёлые надбровные дуги, нижние челюсти заметно выдавались вперёд, а грубые лица казались настолько массивными и примитивными, будто их вырубили из камня топором. Даже теперь, после смерти, они производили неприятное впечатление.

А дети были совсем другими.

Кожа у них была светлая, хотя сейчас из-за грязи казалась почти серой, лица — тонкими и худыми, с небольшими аккуратными носами, а волосы спутались настолько сильно, что определить их настоящий цвет было почти невозможно: то ли очень светлые, пепельные, то ли просто выцветшие и покрытые пылью. Но больше всего меня поразили их глаза — большие, голубые и зелёные, совершенно обычные для человека моего времени.

Я смотрел на них и никак не мог отделаться от странного ощущения: если их отмыть, нормально подстричь, накормить и переодеть, они ничем не будут отличаться от обычных детей, которых можно встретить во дворе, в школе или на улице любого современного города.

От этой мысли по спине пробежал холодок.

Да кто же вы такие?..

Девочка вдруг быстро заговорила, и её голос заметно дрожал; она торопливо произносила незнакомые слова, пыталась что-то объяснить или о чём-то просила, одновременно крепко прижимая к себе младшего мальчишку.

Я не понял ни слова. Вообще ничего. Язык был совершенно незнакомым, и среди этих быстрых, непривычно звучащих фраз не нашлось ни одного слова, которое хотя бы отдалённо напоминало что-то из того, что я уже слышал от Барка или Вела. Даже интонации казались другими.

— Тихо… тихо, — машинально произнёс я, медленно опускаясь на корточки. — Всё уже закончилось. Всё, больше никто вас не тронет.

Девушка замолчала и настороженно уставилась на меня широко раскрытыми глазами, а потом осторожно произнесла ещё несколько коротких фраз, на этот раз значительно медленнее, будто разговаривала с очень глупым человеком.

Я беспомощно развёл руками.

— Не понимаю я тебя…

Похоже, теперь она наконец осознала, что проблема была не в том, что я плохо слышу или не разбираю её слова, а в том, что мы действительно не понимали друг друга ни на каплю.

Мы несколько секунд молча смотрели друг на друга, и я вдруг особенно остро почувствовал, насколько огромной была пропасть между нами: мы оба были людьми, но разделяли нас не километры и даже не годы, а банальный речевой барьер. Разные