Ада 2 - Гала Мрок

Фредерик расстегивает верхние пуговицы рубашки — движения резкие, нервные. Челюсти сжаты так, что на скулах проступают желваки. Глаза презрительно смотрят на меня сверху вниз, зеленые, холодные, будто лёд. Мои глаза непроизвольно начинают наливаться слезами — я не могу их сдержать, они катятся по щекам.

— Вот поэтому я не люблю работать с женским полом, — цедит он сквозь зубы. — Эмоциональная нестабильность, психика движимая гормонами, и эта болезнь, которую называют любовью, — он на долю секунды закатывает глаза, словно от одной мысли об этом ему становится противно. — Вы сами усложняете себе жизнь. И ладно бы только себе. Из-за вас страдают окружающие.

Сглатываю комок в горле, пытаюсь взять себя в руки. Но тело дрожит, слезы все текут, а боль в ключице добавляет трагизма.

— Кайл… он… он… — заикаюсь, пытаясь вылить свою боль.

— Он трахался с Сарой. Я в курсе, — Фред наклоняется ко мне. Голос ровный, безразличный.

Он берётся за края футболки и тянет в стороны. Ткань трещит, оголяя грудь. Он вытягивает её из-под моей спины, небрежно бросает на пол. Я не понимаю, что он делает. Всё происходит слишком быстро — разум не успевает осмыслить происходящее, тело застывает в шоке.

Прикрываю руками соски, пальцы дрожат, движения неуклюжие. Пытаюсь нащупать под собой простынь, чтобы прикрыться, но пальцы плохо слушаются — стресс забрал все силы. Дыхание сбивается, в груди нарастает паника, смешиваясь с унижением.

Фредерик приподнимает бровь. В уголке губы отчетливо виднеется похотливая ухмылка. Его взгляд скользит с моего лица на грудь, потом снова на лицо — изучает, оценивает, фиксирует каждую эмоцию.

— Что… что ты делаешь? — выдавливаю я.

Он не реагирует на мои слова. Вместо этого выпрямляется, окидывает меня холодным взглядом.

— Запомни, Ада. Лучше уйти с высоко поднятой головой, умываясь слезами, чем стоять на коленях, вымаливая любовь, — произносит он ровным тоном.

Фраза лупит сильнее пощечины. Внутри всё сжимается от боли и осознания, но я не могу пошевелиться — словно парализована. Пульсация в ране напоминает о еще одной проблеме.

— Я умру, Фред, — шепчу ему сквозь всхлипы. — Волк… он укусил меня.

— Вижу, — он кивает и разворачивается к шкафчику на стене. Движения расслабленные, без лишней суеты.

— И… и это всё, что ты мне можешь сказать? — проглатываю ком обиды. Так жалко становится себя, я снова всеми брошена. — Хотя бы сыграл эмоции поддержки…

Он молча что-то достаёт из шкафа. Когда он оборачивается, вижу, что в его руке — пузырек с прозрачной жидкостью, ватные диски и ручка с надписью «Йод».

— Я скуден на эмоции, — откручивает крышку пузырька. Его голос по‑прежнему бесстрастен. — Я деспот, диктатор, садист, нарцисс, манипулятор, чёрный эмпат. Могу долго перечислять качества своего характера, — капает жидкость на ватный диск. — Ах да, как ты там говорила? Маньяк?

Замираю, глядя на него. В груди странное облегчение. Он не уйдёт, оставив меня умирать в одиночестве. Даже если его мотивы далеки от сострадания.

Фред садится рядом на край кровати.

— Не прикрывайся, ты мне мешаешь, — он убирает мои руки с груди. — Что я там не видел? Я столько сисек повидал за свою жизнь, что меня мало чем можно удивить.

Покорно подчиняюсь ему, вытягиваю руки вдоль туловища. Какой уже смысл сопротивляться, если я умираю? Тело будто чужое, движения даются с трудом, а в груди пустота, смешанная с горьким отчаянием.

— Зачем это? — киваю на вату в его пальцах. — Это всё равно не поможет.

Фредерик наклоняется ко мне. Его лицо прямо напротив моего — настолько близко, что я различаю мельчайшие морщинки у глаз. Отчего-то задерживаю дыхание, сердце начинает биться чаще.

— Дыши, — ухмыляется он. — И усмири свое сердце, оно вот-вот выскочит.

Вата, пропитанная прохладной жидкостью, касается моей раны. Резкая, жгучая боль пронзает плечо — я невольно дергаюсь.

— Ай!

— Тише, тише, — гипнотически шепчет он, не отрывая взгляда от раны. Движения его рук уверенные, бережные. — Это всего лишь физическая боль. Она быстро пройдёт, не оставив и следа. А вот боль моральная оставляет глубокие шрамы, которые ноют при любом упоминании о пережитом. Поэтому лучше надеть доспехи и защитить себя от тех, кто, улыбаясь, с удовольствием вонзит тебе в спину нож.

Слушаю его голос — низкий, ровный, успокаивающий. Боль постепенно стихает, сменяясь лёгким покалыванием.

Физическая боль проходит. Но как залечить то, что внутри?

— Ты говоришь так, будто сам когда-то это пережил, — осторожно произношу я, не сводя с него глаз.

В его взгляде что-то мелькает — тень, воспоминание, которое он тут же прячет за привычной маской холодности.

— Я тоже из плоти и крови… к сожалению, — наконец отвечает он, продолжая обрабатывать рану йодом. — Опыт и цинизм — лучшая броня. Ты либо научишься этому, либо твоя спина будет испещрена кинжалами тех, кто решит воспользоваться тобой.

Закончив, он аккуратно заклеивает рану пластырем. Проводит кончиками пальцев по моему плечу. Горячие мурашки табуном несутся по коже, отзываясь дрожью где-то внутри. Он задерживается на том месте, где остался еле заметный след от укола, который поставил Юлий.

— Скоро тебе станет легче, — лаконично произносит он. Голос звучит непривычно мягко.

В сердце что-то щёлкает. Раз конец неизбежен, то почему бы не попробовать то, что я так берегла для Кайла… К чёрту Кайла!

Обхватываю крепкую шею Фредерика руками, притягиваю к себе. Он на мгновение замирает — я чувствую, как напрягаются мышцы под моими пальцами, — а потом поддаётся, не сопротивляясь, наклоняется ко мне.

Робко касаюсь губами его мягких губ. Но уже в следующий миг всё меняется. Вайс берёт инициативу на себя: слегка прикусывает мою губу, чуть оттягивает её, а затем с жадностью впивается в меня жарким поцелуем. Его язык уверенно проникает глубже, движения становятся властными, требовательными.

Дыхание сбивается, мир меркнет. Всё, что остаётся, — это ощущение его губ, его рук, которые вдруг оказываются на моей талии, прижимают меня ближе.

В голове хаос: мысли о Кайле, о предательстве, о боли последних дней смешиваются с запретным наслаждением.

«Что я делаю? — мелькает паническая мысль. — Это безумие…»

Но тело не слушается разума. Оно тянется к этой опасной, обжигающей близости, словно пытаясь забыться хотя бы на мгновение.

Наконец Вайс