Круговорот и тени - Джин Родман Вулф

случая к случаю встречающихся в комиксах… вот, скажем, Человек-Паук падает с крыши высотного здания, смотрит вниз, видит флагшток и думает про себя: «Только бы ухватиться за этот флагшток, и всё будет о’кей». Между тем в подобных обстоятельствах никто бы так не подумал: падая с высотного здания, не облекают мыслей в слова, пусть даже каким-то образом успев осознать необходимость ухватиться за этот флагшток. Падающий мыслит ниже языкового порога, что предполагает существование доречевого подуровня мышления, мышления, не нуждающегося в словах. До этого подуровня мышления Оруэлл не добрался, но точность его предсказаний относительно способа, позволяющего власть имущим манипулировать народом при помощи слов, в окружающем нас мире очевидна на каждом шагу.

Л. М.: Похоже, в своих произведениях вы часто опираетесь на фэнтезийные формы в поисках способов совладать с этими «доречевыми» аспектами разума. Вот, например, в полудюжине эпизодов из «Книги Нового Солнца» с их помощью словно бы усугубляется, драматизируется внутренняя психологическая борьба, что довольно трудно изобразить, придерживаясь реалистических форм. Что я имею в виду? Ну, скажем, столкновение Севериана с уэллсовскими человекообезьянами из «Когтя Миротворца», и далее – противоборство с альзабо. Оба эпизода во многом похожи на сновидения, или волшебные сказки, в которых наши подспудные страхи, либо навязчивые идеи, либо другие иррациональные аспекты человеческого сознания, кажущиеся большинству реалистов неуместными в обыденном мире, буквализируются, превращаются в душевные драмы.

Дж. В.: Замечательно сформулировано. Одно из преимуществ фэнтези в том, что мне не нужно затрачивать уйму времени, выдумывая логические или причинно-следственные обоснования того и сего, как требуют каноны реализма. Я могу просто привести альзабо на порог избушки, не оправдывая его появления никак и ничем (а ведь учтите: даже в стандартном научно-фантастическом романе мне пришлось бы добавить сюда что-то вроде космического корабля, приземлившегося неподалёку, а затем выгнать из корабля альзабо). Вот вам одно из препятствий, обусловленных формами, ограниченными описанием повседневной реальности либо событий, возможных с точки зрения современной науки. Конечно, с последним я мог бы поспорить, заявив, что альзабо и прочие твари, встречающиеся на пути Севериана, хотя и кажутся порождениями грёз, однако в диапазоне человеческого потенциала вполне, вполне существуют, поскольку в действительности они вовсе не фантастические создания, а воплощения сущностей, таящихся в каждом из нас. А людям, по-моему, очень нужна возможность от случая к случаю противостоять этим сущностям (в чём нам испокон веку помогали сны и волшебные сказки). Ясное дело, альзабо – чудовище, но при этом он есть именно то, чего не на шутку боятся многие: работая в крупных корпорациях, мы боимся, что, поглощённые «Proctor and Gamble», станем всего-навсего шестерёнками в их потрохах, либо, слившись с компанией целиком, превратимся в бесплотный голос из её пасти. Вдобавок звероподобие альзабо – именно то, чего люди так не хотят признавать за собой, глядя в зеркало. Будучи человеческим существом, вы, всего вероятнее, сознаёте, что можете деградировать до звериного уровня: те, кто этого не признаёт, уже деградировали, только иным образом, утратив изрядную долю самопонимания. Кроме этого, искренне того пожелав, вы можете, пусть на время, переродиться в человекообразную обезьяну. Желая выпустить наружу своё животное начало, люди обычно добиваются этого при помощи выпивки, помогающей отключить высшие нервные центры и стать существом, во многом похожим на неандертальского человека, каким он представляется нам (надеюсь, неандертальцы не сочтут это попыткой очернить их). Люди пьют либо прибегают к наркотикам, дабы избавиться от мук человеческого существования (возможно, от мук обладания самим разумом), дабы отыскать путь назад, вниз по лестнице эволюции. В книгах о Тарзане Тарзану время от времени надоедает цивилизация, и тогда ему отчаянно хочется снова вернуться к прежней, обезьяньей жизни. Возможно, многим это влечение покажется пугающим, однако оно таится в каждом, в каждом из нас!

Л. М.: Кем из писателей вы зачитывались в пятидесятые и шестидесятые? Чьи книги могли повлиять на ваше творческое развитие? Насколько я понимаю, читали вы далеко не только фантастов: к примеру, ваша «Пятая голова Цербера» во многих отношениях перекликается с творчеством Пруста.

Дж. В.: Ограничивать круг чтения исключительно чем-то одним – несусветная глупость. Однажды кто-то спросил меня в письме, долго ли ещё мне не надоест чтение научной фантастики. В ответ я написал, что научная фантастика не надоест мне никогда, поскольку я никогда в жизни не ограничивался только ей. С малых лет разбавлял НФ чтением ужастиков, детективов, бесхитростных рядовых романов и всякого прочего. Как бы там ни было, помнится, когда Дэймон Найт ещё в шестидесятых спрашивал, кого я читал, я написал в ответ: Дж. Р. Р. Толкина, Г. К. Честертона и Марксов «Справочник инженера-механика». Честертон в наши дни не особенно популярен, но я считаю, что он, один из величайших писателей, наверняка войдёт в моду снова. «Человек, который был Четвергом» – роман просто-таки потрясающий, а «Наполеон из Ноттинг-Хилла» – чудесное, хотя и изрядно забытое фэнтези. Разумеется, в те дни я читал и других авторов: Пруста, Диккенса, Борхеса, Г. Дж. Уэллса. Пруст, разумеется, страстно увлекался всем тем, с чем я от души поработал в «Книге Нового Солнца» – памятью и влиянием воспоминаний на нас… вот только создал свои замечательные произведения за восемьдесят лет до меня.

Л. М.: На теме памяти строятся многие ваши произведения – «Покой», «Пятая голова Цербера», все тома «Книги Нового Солнца», не говоря уж об уйме рассказов. Будьте добры, объясните хоть вкратце, отчего вы так часто возвращаетесь к ней?

Дж. В.: Память – это всё, что у нас есть. Настоящее тонко, словно лезвие ножа, а будущего в действительности не существует (поэтому-то писатели-фантасты и разворачивают самые странные истории именно там, в нигде, в краях ещё не существующих). Таким образом, кроме памяти, способной воссоединять нас с прошлым, или с некоей версией прошлого, нам не остаётся ничего. Сюда же я отношу и память наследственную, коллективную, и инстинкты (в действительности, «инстинкт» и есть форма наследственной памяти). Птенец цепляется за ветку изо всех сил, поскольку в нём жива наследственная память сотен поколений птиц, свалившихся с деревьев. Мальчишки, похоже, едва ли не от рождения знают, что в темноте за порогом прячутся жуткие твари, готовые сожрать неосторожного, а почему? Несомненно, благодаря сотням сотен мальчишек, живших в пещерах, когда вокруг по ночам рыскало множество жутких тварей. Все эти дела насчёт памяти вообще крайне непросты, поскольку мы помним не только происходившее в прошлом, но и воспоминания прежних времён. Я затрагивал этот вопрос в «Книге Нового Солнца», подчёркивая, что Севериан вспоминает не только события, но и каким образом вспоминал о чём-либо ранее – то