Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

— Почему все девушки из апостольных родов такие красивые? — спросил Свят, мечтательно глядя в бездонную глубину усыпанного звездами неба. — Я имею в виду не просто привлекательные. А именно совершенные. Словно сошли с рекламных подиумов….

Я усмехнулся, приподняв голову и оперся на локоть, чтобы видеть его лицо. Вопрос прозвучал неожиданно, но я прекрасно понимал, о чем он говорит. Визит троицы апостольных княжон неделю назад произвел впечатление на всех нас — даже на Ростовского.

— Наверное, потому, что апостольные князья веками брали в жены только самых красивых женщин, — ответил я, снова укладываясь на спину и глядя в небо. — Порода сформировалась, как у собак. Отбирали лучших, скрещивали с лучшими, а Игры выбраковывали неудачные экземпляры. Столетие за столетием. Вывели элиту — чистокровные линии, доведенные до совершенства.

Свят фыркнул, но промолчал, продолжая разглядывать созвездия. Юрий покачал головой, словно не до конца соглашаясь с моим циничным объяснением, но лучшего не нашел. Все понимали, что за красивыми лицами девушек скрывается жестокость и холодный расчет. Красота в нашем мире — такое же оружие, как меч или руны. Может быть, даже более опасное.

— Парни тоже писаные красавцы, — смущенно добавил Юрий после паузы, и я уловил в его голосе неуверенность, словно он стеснялся произнесенных слов.

Я невольно нахмурился. Мысль о том, что своей неординарной внешностью я обязан не только матери, но и апостольному князю Псковскому, человеку, чью фамилию ношу и которого мечтаю убить, вызывала у меня отвращение. Каждый раз, глядя в зеркало, я видел его черты — высокие скулы, прямой нос, волевой подбородок и холодные синие глаза. Я был его отражением, и это бесило меня больше всего остального.

— Ростовский⁈ — удивленно воскликнул Свят, резко приподнялся и уставился на Юрия широко раскрытыми глазами, в которых плескалось искреннее изумление. — Красивые парни, говоришь? Ты поэтому к девушкам не подкатываешь?

Я мгновенно подхватил тему, почуяв возможность разрядить обстановку перед серьезным разговором. Слишком много напряжения накопилось за последние дни, слишком много невысказанных страхов и тревог давило на нас, не давая дышать полной грудью. Нам всем нужна была разрядка — глупая, детская, но такая необходимая.

— Да, да, мы требуем пояснений! — поддержал я Тверского, переворачиваясь на бок и с притворной серьезностью глядя на обескураженного Юрия. — Немедленно! Это очень важная информация! От нее зависит наша безопасность!

Какое-то время Юрий растерянно переводил взгляд с моего лица на лицо Свята и обратно, пытаясь понять, шутим мы или спрашиваем всерьез. Мы изображали шок и возмущение, едва сдерживая смех. Наконец Ростовский не выдержал и заливисто рассмеялся, запрокинув голову. Его смех был заразительным — искренним, веселым, лишенным обычной сдержанности.

— Нет, у меня на вас не встает, хотя вы и голые! — выдавил он между приступами смеха, вытирая выступившие на глазах слезы. — И это при всей вашей неоспоримой красоте! Я священником хочу стать, а им запрещено делить ложе с женщиной…

— Делить ложе, — протянул Свят, передразнивая его высокопарный слог и закатывая глаза. — Слова-то какие! Прямо как из древней саги! Да ты рукоблудишь чаще, чем Псковский любится — какое служение Единому?

— Это не возбраняется! — не растерялся Ростовский, и его глаза озорно заблестели в лунном свете. — В священных текстах об этом ничего не сказано! И кто бы говорил — ты скоро кожу на ладонях сотрешь, и не только на ладонях!

— И ты готов отказаться от девичьих ласк? — округлив глаза, уже серьезнее спросил Свят, снова опускаясь на листья и поворачиваясь к Юрию. — Добровольно⁈ Навсегда⁈

В его голосе прозвучало искреннее непонимание, смешанное с ужасом. Для Свята, который ловил восхищенные взгляды девушек с тех пор, как начал осознавать себя, идея добровольного целибата казалась абсурдной, противоестественной.

— Ты же от них отказался, и еще жив! — язвительно ответил Юрий, и я почувствовал укол боли в его словах, эхом отозвавшийся через связь.

Тема была больной для Святослава. После смерти Вележской он будто отгородился от всего мира невидимой стеной. Больше не флиртовал с девушками, не искал их общества, не отвечал на недвусмысленные намеки. Словно часть его души умерла вместе с ней, и на месте, где раньше был огонь страсти, осталась только холодная пустота.

— Остановитесь, горячие карельские парни, — вмешался я в их диалог. — Как дети, ей-богу! Вы еще поспорьте, у кого длиннее!

— У меня! — в один голос выкрикнули они, затем переглянулись и расхохотались так, что по лесу прокатилось эхо, вспугнув ночных птиц.

Я улыбнулся их беззаботности, но внутри сжалось что-то тяжелое и холодное, словно ледяной кулак сдавил сердце. Эти моменты были драгоценны именно потому, что могли оказаться последними. Завтра, послезавтра, через неделю — кто знает, сколько нам отпущено? Каждый день на Полигоне мог стать последним. И я хотел запомнить эту ночь, этот смех, эти лица. Запечатлеть в памяти навсегда, чтобы, когда придет конец, у меня хотя бы были светлые воспоминания о том, что в этом аду было место не только для смертей.

— Священником, значит, — задумчиво произнес я, снова возвращаясь к серьезному разговору, потому что откладывать его дальше было нельзя. — Ты же наследник Апостольного Рода?

— Формально! — Юрий пожал плечами, и в его голосе прозвучала горечь, которую он даже не пытался скрыть. — Весь Род будет счастлив, если я объявлю об уходе в служение Единому…

Я повернул голову, чтобы видеть его лицо. Через кровную связь я ощущал бурю эмоций, которую Юрий пытался скрыть за маской безразличия, но она прорывалась, как вода сквозь трещины в бетонной плотине. Боль, обиду, чувство собственной ненужности, желание доказать что-то, но непонимание — кому и зачем.

— Почему? — спросил я, глядя ему в глаза, пытаясь понять, что движет им на самом деле. — От чего ты хочешь сбежать? От себя или от мира? От того, кем ты стал, или от того, кем тебе стать предстоит?

Юрий молчал долго. Так долго, что я уже решил, что он не ответит, что вопрос задел слишком глубоко, коснулся той раны, которую он тщательно скрывал даже от самых близких. Но наконец он собрался с духом, и слова потекли медленно, с трудом, словно каждое причиняло физическую боль, вырывалось из груди вместе с куском души.

— Служители не убивают, — ответил