Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

что, казалось, ее можно было резать ножом. Все прятали взгляды, не желая смотреть Ярославу в глаза. Командиры переминались с ноги на ногу, кто-то нервно покашливал, кто-то едва слышно барабанил пальцами по рукояти меча.

Я чувствовал, как напряжение в комнате растет с каждой секундой. Воздух стал вязким, дышать стало трудно. Через кровную связь до меня доносились эмоции Свята и Юрия — тревога, готовность к бою, решимость действовать. Они ждали взрыва, который мог произойти в любой момент.

— Олег, — внезапно произнес Тульский, подняв на меня воспаленные глаза. — А что думаешь ты? Князь Псковский, наследник древнего рода, обладатель шести рун. Что думаешь ты, если отбросить личную заинтересованность? Если забыть, что Новгородская предлагает тебе власть на блюдечке с голубой каемочкой?

В его голосе звучал вызов, почти провокация. Все головы повернулись ко мне, и я почувствовал на взгляды — любопытные, настороженные и враждебные.

Я медленно поднялся со своего места, удерживая взгляд Тульского. Ответ нужно было формулировать очень осторожно — одна ошибка, и в комнате прольется кровь.

— Я уже предлагал вступить в союз Новгородской и не отказываюсь от своих слов, — спокойно произнес я, пожав плечами. — Математика проста и безжалостна. Противовес альянсу мы создать не можем, потому что уступаем в численности как минимум в три раза — триста против девятисот. А насколько альянс апостольных князей превосходит нас в рунной силе, я даже предположить не могу. У нас два шестирунника — ты и я. У них, судя по слухам, семирунница Новгородская и как минимум десяток шестирунников. Будет не война — будет бойня!

— Трус! — выплюнул Шкловский, вскакивая со своего места. — Ты просто трус, который боится сражаться!

— Я реалист, — парировал я, даже не взглянув на подхалима. — Есть разница между храбростью и глупостью. Вести людей на верную смерть — это не храбрость, это преступление.

— Хочешь взять власть в свои руки? — Шкловский сделал шаг вперед, и его рука легла на рукоять меча. — Воспользоваться ситуацией, чтобы сместить законного командира? Предатель!

Теперь я повернулся к нему, и что-то в моем взгляде заставило его отступить. Шесть рун на моем запястье вспыхнули золотом — не полная активация, а просто предупреждение.

— Нет, — ответил я, снова поворачиваясь к Тульскому. — Я не хочу власти. Предпочел бы остаться в стороне. Быть хранителем Рунного камня — тяжелое бремя. Командовать тремя Крепостями, принимать решения, от которых зависят сотни жизней… Это не для меня…

— Прекрасный выбор! — Тульский прервал меня на полуслове, и его губы растянулись в жуткой улыбке, больше похожей на оскал. — Скромность украшает аристократа! Единый был к нам настолько милостив, что послал сразу трех апостольных княжичей. Три претендента на власть, три потенциальных командира. Свят?

Святослав встал, и я почувствовал его смущение через связь. Он никогда не стремился к власти, никогда не мечтал командовать. Это было не в его характере.

— Нет! — Свят энергично помотал головой, и его лицо покрылось красными пятнами. — Это не мое! Я не создан для командования. Вот если вам корабль по Ладоге провести нужно, или людей подбодрить перед боем, или отпраздновать победу — я готов. Но принимать решения, посылать людей на смерть… Нет, увольте!

— Не беда, — Тульский повернулся к Юрию, и в его глазах появился опасный блеск. — У нас еще княжич Ростовский есть. Что скажешь ты, Юрий? Готов ли занять мое место? Готов ли командовать теми, чьих товарищей убивал?

Юрий медленно поднялся и обвел взглядом всех присутствующих — медленно, внимательно, словно запоминая лица. Потом посмотрел прямо в глаза Тульскому. Через связь я почувствовал его решимость — холодную, твердую, непоколебимую как скала. Он собирался сделать что-то безумное, но остановить его я не успел.

— Я готов, — уверенно заявил Ростовский, и его голос прозвучал как удар колокола в тишине. — При условии, что вы и большинство кадетов поддержат союз с Новгородской. Я готов взять на себя ответственность за переговоры, готов возглавить объединенную команду трех Крепостей. Но только если это будет воля большинства.

Комната взорвалась.

Шум, гвалт, возмущенные крики — все слилось в единый хаос. Шкловский выхватил меч, но Снятинский удержал его, схватив за руку. Туровский вскочил со своего места, опрокинув скамью. Горица что-то кричала, пытаясь перекричать остальных. Аскольд попятился к стене, готовый в любой момент активировать руны.

— Предатель!

— Убийца!

— Как ты смеешь!

— Вон отсюда!

Оскорбления летели со всех сторон, но Юрий стоял спокойно, не реагируя на крики. Мы со Святом одновременно поднялись и сделали шаг вперед, встав по обе стороны от него — молчаливая демонстрация поддержки. Это немного остудило самых горячих — никто не хотел сражаться с тремя сильными рунниками одновременно.

Тульский сидел неподвижно, глядя на Ростовского. Они смотрели друг другу в глаза — убийца Бояны и жаждущий мести, два человека, связанные кровью и ненавистью. Ярослав стал мрачнее тучи, на скулах заиграли желваки — казалось, что я слышу скрежет его стиснутых зубов.

Внезапно Тульский поднял правую руку, призывая всех к молчанию. Шум постепенно стих, хотя напряжение осталось — плотное, вязкое, готовое взорваться в любой момент.

— Что именно ты предлагаешь? — спросил Ярослав, и от его интонации по моей спине побежали мурашки — голос был слишком спокойным, слишком ровным, слишком мягким. — Я должен покинуть пост командира и назначить вместо себя тебя? Убийцу моей невесты? Человека, которого я поклялся уничтожить?

— Вече, — коротко ответил Юрий, не отводя взгляда. — Мы должны провести Вече, чтобы все кадеты сделали выбор. Настоящий выбор, не навязанный страхом или принуждением. Если большинство выскажется за союз с Новгородской, я готов занять твое место и провести переговоры. Если против — все останется так, как есть, и мы будем сражаться до конца.

Вопреки моему ожиданию, новая волна ругани не началась. Все молча смотрели на Тульского, ожидая его реакции.

Ростовский сделал ход конем, фактически воззвав к древнейшим обычаям наших предков. Вече — народное собрание, где имел значение голос каждого. Коллективная воля ариев — закон. Для всех. Даже для князя. Даже для апостольного. Отказаться от Вече означало признать себя тираном, поправ священные традиции.

Тульский медленно поднялся, опираясь ладонями о стол. Его движения были осторожными, словно каждое из них причиняло боль. Он обошел стол, остановился в шаге от Юрия. Они были почти одного роста, и теперь смотрели друг другу прямо в