Фантастика 2026-147 - Максим Шаравин

— Я хочу знать, кто это сделал, — сказал Ардор. Без крика. Без угроз. Просто констатировал желание.

В голосе его не было ни горячей мести, ни истерики. Только твёрдое, стальное «надо».

— Есть, — коротко ответил капитан.

И в этот момент все, кто слышал этот обмен репликами, очень отчётливо поняли, что отныне у людей с той стороны границы появился личный должник. Не королевство, не штаб — он. И пока он будет жив, и сердиться им придётся именно на него.

Маленький посёлок на границе Гиллара и Шардала не значился ни в одном туристическом справочнике и на картах проходил безымянной кляксой «населённый пункт», а на устах у тех, кто жил этим местом, назывался просто — «граница».

Жили там исключительно взрослые мужчины от двадцати до пятидесяти, сделавшие своей профессией короткие рывки через кордон, торопливое получение денег и такое же быстрое возвращение обратно, под надёжное прикрытие линии государственной границы. Здесь не рождались и не воспитывались дети, не водили девиц под венец, не устраивали семейных праздников. Здесь зарабатывали на жизнь.

От стариков–ветеранов, что уже с трудом влезали в кабину, до молодых, ещё не успевших как следует обрасти шрамами искателей быстрых денег, все знали главное правило границы:

Вытащил ствол — труп.

Это не было красивой поговоркой, а лишь единственным способом выжить. Поэтому подавляющее большинство возили огнестрел с собой лишь для редкой, но возможной в Северных Пустошах встречи с изменёнными тварями. На зверя ствол вытаскивали не думая. А вот при встрече с погранцами или егерями начиналась совсем другая песня.

Увидели зелёные береты или пограничные нашивки — либо уматывали, завывая моторами, оставляя за собой фонтаны грязи и шлейф матов, либо сразу сдавались, бросая оружие в пыль и поднимая руки. Потому как с каторги возвращались почти все — замотанные, согнутые, но живые. А вот с того света ещё никто.

Посёлок жил на этой негласной договорённости с реальностью. На понимании, что есть черта, которую переступать нельзя, сколько бы тебе ни платили и как бы ни чесались руки.

Но с некоторых пор всё пошло наперекосяк.

Рядом с посёлком, на «Горелой плеши» — выжженном участке земли, где давным-давно аномалия прошлась так, что трава с тех пор не росла, — встали шатры гвардейского королевского полка «Ночные призраки».

Сначала мужчины поглядывали на них с осторожностью. Гвардейцы — народ особый. Новенькие машины, начищенные до зеркала бляхи и ордена, идеально выглаженные мундиры. Те, кто привык служить при парадах, а не при грязи. Но «Призраки» оказались не теми почётными караулами, что красиво маршируют вдоль королевских аллей. Они облюбовали местные кабаки, и вскоре их серые мундиры и чёрные нашивки стали привычны за любым столом.

Пили много, громко и с куражом. И, пьянея, любили рассказывать, какие они крутые.

— Мы ж Ночные, — гордо хохотал один, хлопая по столу широкой ладонью. — Мы ж призраки! Сегодня есть, завтра вас нет. — И показывал пальцами: «бум-бум» — как будто стрелял невидимым пистолетом по стене.

Сначала контрабандисты слушали с ленивым недоверием. Ну хвастаются. Стрелок, который не хвастается, — странный стрелок. Но в какой-то момент хвастовство стало обретать конкретику.

— Загасили мы тут один патруль, — как-то раз между делом обронил один из гвардейцев, вытирая пену с усов. — А то ишь, понаехали, егеря. На нашу границу.

— Да ладно, — хмыкнул кто-то из местных. — С егерями шутки плохи. Они же зверьё.

— Да ну их, — отмахнулся Призрак. — Выехали, да и легли. Мы ж не деревенские охотнички.

Потом было ещё. «Догнали, подрезали, расстреляли». С каждым новым рассказом в них становилось меньше бахвальства и больше самодовольной злобы. А вечером того ненастного дня, когда ветер ломал кусты, а дождь заливал водой в любой след, поселковые, лениво тянущие дешёвое пойло, наконец услышали то, от чего у многих внутри что-то сжалось.

— А знаешь, — проговорил один из гвардейцев, сильно уже подпив, — вчера три машины егерей в ноль разложили. На дороге. — Он показал жестом, как разворачиваются багги, и как вспыхивает металл. — Даже пикнуть не успели.

Кто-то уронил кружку.

В кабаке стало странно тихо. Словно дождь снаружи внезапно перестал стучать, хотя вода по крышам лилась всё так же.

Мужики переглянулись. Кто-то мрачно выругался. Кто-то потянулся к бутылке, но так и не налил.

— Так вы их… — осторожно уточнил седой, с лицом, как старая карта, контрабандист, всю жизнь ходивший по границе и знавший цену каждому слову.

— А чё? — ухмыльнулся Призрак. — Нам чё, жалко? Мы ж гвардия. — И, не встретив одобрительного смеха, раздражённо добавил: — Чё вы на нас так смотрите? Они ж тоже люди. Им за это платят. Нам за это платят. Все при деле.

За столами больше не смеялись.

Профессия контрабандиста вообще не любит тормозов. Они живут короткими рывками: сегодня — удачный переход, завтра — удачный, послезавтра — не очень, но жив, дальше — как пойдёт. Они свыклись с риском. Но одно дело — сыграть в рулетку с егерем, который сначала прижмёт, а потом, если ты кому надо заслал, да коридор получил, может и отпустить. И совсем другое — оказаться на дороге, где в тебя начинают стрелять ради весёлого рассказа в кабаке.

К утру, практически всё население посёлка разъехалось по неотложным и очень важным делам. Кто-то вспомнил про больную мать в глубинке, кто-то про срочный груз до столицы, кто-то просто решил, что надо переждать до лета в другом, и далёком отсюда месте.

Дома не запирали. Да и что там было брать? Наспех сколоченную мебель из неровных досок пиленных бензопилой, столы, пережившие столько попоёк, что сами могли рассказывать истории, да мох, заменявший им матрасы и постельное бельё? Пара казённых одеял, пара старых сапог… Ничего,