Фантастика 2026-92 - Роман Валерьевич Злотников

вспыхнул, отражая внутреннюю суть их дочери и пугая её до слез. С тех пор Лаиша никогда не подходила к алтарю… А здесь кто-то узнал в ней сильную кашасеру, узнал и наложил на его девочку свою лапу. И сделать это мог только жрец.

— Я лишь прошу задать вопрос верховному жрецу, — выпалил он.

***Дагоссия. В пути***

Три дня мы добирались до Дагоса и мне эти дни дались нелегко. Если раньше мы ехали весьма тихо — в лесу особо не поскачешь, то сейчас по дороге в окружении целой кавалькады всадников, глотая густую дорожную пыль, отбивая на кочках свою нежную, так и не привыкшую к седлу задницу, мы скакали весь день и к вечеру я валилась с ног. Но в обжитых землях были и свои плюсы: ночевали мы теперь в гостиницах и тавернах, приевшаяся каша с мясом осталась в прошлом, теперь нас потчевали такими же простыми, но более разнообразными блюдами.

Но уже первый день заставил меня понять, что путешествие по землям короля далеко не так безоблачно…

Вечер застал нас в довольно большом селении и таверна, в которой мы ночевали, оказалась на удивление приличной. Первый этаж, который, как и везде, выделялся под кухню и зал для приезжих, был на удивление чист, даже потолки не сильно закопчены. Сам зал разделялся на две части: одна — для простого люда, а вторая, что чуть поменьше, но с более богатой отделкой, — для клиентов побогаче. Для графов и королевского мага выделили второй зал, но Рай и не подумал оставаться без охраны. Зал был достаточно велик, чтобы вместить всех наших ребят, да и для части королевских гвардейцев осталось место, чем и воспользовался королевский маг, тут же заполнивший пустующие столы гвардейцами. Все уже поели и на некоторое время за столом осталась я одна. Лей, последнее время не отходящий от меня ни на шаг, поднялся наверх в комнату, тогда как Рай отошел к Райну. Тот, как старший отвечал за остальных. И вот этот момент улучил королевский маг, чтобы подсесть и завести разговор. Как его зовут, я до сих пор не знала, а представляться безродной иномирянке он, видимо, не счел нужным, впрочем, меня это не задевало.

— Знаешь, — начал он, даже не утруждая себя приветствием, — мне вот интересно, с чего это тебя так берегут? — он протянул руку, чтобы взять меня за подбородок, но я отклонилась, не позволяя, и он убрал руку, не повторяя попытки. — Неужели ты чего-то стоишь?

Думаю, ответа он не ждал, скорее это был риторический вопрос, но я все же ответила:

— А не проще ли спросить об этом у графа? — с появлением посторонних неуловимо изменилось общение между нами: больше никто не называл его Раем, даже Лей старался избежать фамильярности.

Каждый из наших воинов, что еще вчера смотрел своему графу в глаза, сидя у одного костра, теперь опускал глаза в знак послушания и смирения, лишь иногда лукаво поблескивали взгляды и каждый делал свое дело вне зависимости от прямых приказов. Вот и сейчас еще не развеялось эхо от произнесенных слов, а Шарун уже материализовался рядом, оттесняя мага, как бы ненароком закрывая меня плечом.

— Ринка, — явно не зная, что сказать, завопил он, а потом вдруг нашелся, — о, а давай, ты споешь?

Я пожала плечами, а он уже кричит через весь зал:

— Гарош, принеси Рине гитару, — на голос повернулся граф, его глаза на мгновенье блеснули яростью, однако, увидев расположившегося в непосредственной близости от меня мага, он промолчал, но строго глянул на меня и покачал головой.

Отказываться петь было уже поздно: активизировались все и даже маг демонстративно уселся на лавку неподалеку, показывая, что понял уловку моего стража. Ну, теперь выкручивайся, — говорил всем своим видом.

Я задумалась. Петь свои любимые здесь нельзя, в мире, где любовь под запретом, не стоит упоминать о ней в песнях, тем более нельзя упоминать о чем-то непривычном, далеком от их понимания, ведь сами они далеки от художественного вымысла, их песни, как в том чукотском анекдоте, повторяют жизнь и ее события. Так что же петь?

Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастроф.

Вот она, та самая нейтральная, но полная смысла песня, даже не глубокого детства, а детства еще родителей, отраженная в фильмах. Словом — та самая. Я ни разу не исполняла ее, просто не вспоминала и сейчас даже Рай, слушая ее рубленые слова, благосклонно кивал головой, облегченно вздыхая.

Если путь прорубая отцовским мечом,

Ты соленые слезы на ус намотал,

Если в жарком бою испытал, что почем, —

Значит, нужные книги ты в детстве читал.

С последними словами песни маг встал и, нарочито проходя рядом, задел меня полой балахона.

— Ну чтож, — произнес он, даже не останавливаясь и почти не глядя на меня, — возможно, чего-то и стоишь… — а меня затрясло. Я сама не знала, от чего, но граф, подойдя ближе тут же увел меня в номер. Здесь стояли большая кровать и сундук для вещей. Граф велел поставить еще одну кровать, поменьше, и ее заняла я, не поддаваясь на шутливые подначки Лея. Выделять мне отдельный номер маги не собирались. Но сейчас я была им за это даже благодарна, поскольку рядом с ними мне было чуть легче, но даже сейчас, сидя на кровати, меня продолжало ощутимо трясло.

— Лей, — граф одними глазами показал на меня, и маг тут же подошел — ему хватило мгновенья.

— Ринка, — шутливо произнес он, — а ты не хочешь искупаться по-человечески?

Я подняла глаза, не понимая, о чем именно он говорит, а маг уже вышел распорядиться. Через какое-то время в номер занесли огромную лохань, и прислужники махом натаскали в нее ведрами теплой воды, оставив мне на ступенях этой импровизированной ванны еще одно с чистой — ополоснуться.

Лей зашел следом, провел рукой над лоханью и не то предложил, не то приказал:

— Купайся!

Сам же вышел из комнаты.

Недоумевая, я начала раздеваться, очистила одежду тшером, вроде бы освежилась сама, но соблазн выкупаться, как сказал Лей «по-человечески», меня не покинул, и я со вздохом удовлетворения погрузилась в теплую воду. Отмокала я не менее получаса. Несмотря на все магические ухищрения, я получила настоящее удовольствие от возможности нормально