Фантастика 2026-147 - Максим Шаравин

халтура, — спокойно сказал Драгор. — Они заставляют окружающих либо собираться, либо очень быстро проявлять свою настоящую цену. А люди этого не любят. Я в том числе.

Дальгар кивнул, будто услышал именно то, что ожидал.

— Зато для разведки он тебе интересен.

— Безусловно.

— Как материал?

— Как инструмент. Материал — это молодые, рыхлые, амбициозные. Их лепят. Его уже поздно лепить. Его можно только направлять, подкармливать задачами и следить, чтобы не сожрали раньше времени.

Генерал откинулся на спинку кресла.

— Думаешь, сожрут?

Драгор усмехнулся.

— Господин генерал, в нашей армии сжирают не только глупых. Глупых — даже реже. Их обычно просто обходят, как плохо пахнущую лужу. Сжирают тех, кто лезет не в своё, не вовремя, слишком успешно или слишком явно. А старший лейтенант Ардор, если ничего не изменится, вполне способен совместить все четыре пункта в одной биографии.

— Красиво сказано.

— Это потому, что перспектива мне не нравится.

Генерал чуть постучал пальцами по столу.

— А мне нравится. Не перспектива, а сам тип. Я слишком давно служу, чтобы не ценить офицеров, у которых в голове не сено. Пусть тяжёлый. Пусть неудобный. Пусть граф, которому почему-то больше всех надо. Зато не гниль.

— Да, — согласился Драгор. — Не гниль, это факт. Но и не сырой дуб, который можно гнуть, пока молодой. Там уже металл пошёл, да не какой попало, а настоящая сталь.

— Это плохо?

— Это значит, что если сломается, то ломаться будет громко.

Оба помолчали.

Потом генерал спросил:

— А личные амбиции?

— Есть.

— Большие?

— Нет, — сказал Драгор после паузы. — И это один из самых неприятных моментов.

Дальгар поднял глаза.

— Объясни.

— Большие амбиции удобны. Их видно. На них можно играть. Человеку можно подсунуть красивую морковку, должность, орден, обещание, знакомство, девку, перспективу. А у него амбиции, по-моему, не в чинах. У него амбиция в качестве среды. Чтобы всё вокруг не было говном. А это куда хуже.

— Почему?

— Потому что такой человек не станет лизать руку за звёздочку. Он скорее вцепится в глотку очередному мерзавцу, который мешает ему наводить порядок. Извините за образность.

Генерал чуть хмыкнул.

— Не извиняйся. Мне нравится.

Драгор кивнул.

— Поймите правильно. Он не мятежник. Не дурак с идеями. Не романтический болван, собирающийся спасать армию вопреки армии. Это проще. Таких видно за версту. И кончают они одинаково — или в могиле, или в штабе на бессмысленной должности. Но граф другой. Он служит по-настоящему. И именно поэтому представляет проблему. Потому что, когда человек не играет в службу, а реально служит, вокруг него, как возле фонаря сразу становится видно слишком многое.

— Например?

— Например, кто из командиров годами кормил личный состав сказками. Кто принимал технику по принципу «лишь бы сдали». Кто покрывал чужую лень из экономии нервов. Кто рисовал красивые отчёты о готовности подразделений, не выходя дальше курилки. Старший лейтенант одним своим существованием уже делает этим людям неприятно. А дальше будет хуже.

Генерал долго смотрел на него, потом тихо сказал:

— Ты говоришь так, будто предупреждаешь меня не о враге, а о хорошем офицере.

— Я и предупреждаю вас о хорошем офицере, — спокойно ответил Драгор. — Плохие у нас проблем не создают. Они создают потери. А хорошие создают трения. Очень болезненные для старых механизмов и горючих материалов.

За окном скрипнул снег под чьими-то сапогами. В коридоре хлопнула дверь, но сюда звук дошёл уже глухо.

— Что по психике? — спросил Дальгар.

— В смысле?

— В смысле, насколько он устойчив. Не снаружи. Внутри.

Драгор не ответил сразу.

— Ровный, — сказал он наконец. — Этакий трактор только что с конвейера. Собранный и очень жёсткий внутренне. И, по-моему, в принципе не ждущий ни от людей, ни от системы ничего хорошего без личного контроля. Это и плюс, и минус.

— Плюс понятен.

— А минус в том, что такие люди редко умеют вовремя останавливаться. Они тянут, пока держатся. Потом ещё тянут. Потом ещё. А потом либо становятся легендой, либо резко и некрасиво ломаются. Иногда внешне не сразу. Иногда продолжая командовать, воевать, улыбаться и говорить правильные слова. Но уже с трещиной внутри.

— Думаешь, у него уже есть?

— У всех нормальных офицеров после первых настоящих дел уже что-то есть, — сухо сказал Драгор. — Просто у одних это превращается в осторожность, у других — в злость, у третьих — в пьянство, у четвёртых — в красивую посмертную биографию. У Таргора пока, как я вижу, это ушло в контроль. Он всё держит хваткой. Людей, технику, себя, обстановку. Очень плотно. Подозрительно плотно, словно имеет огромный опыт, которому у него взяться неоткуда.

— И что предлагаешь с этим делать?

Драгор пожал плечами.

— Не мешать делать дело. Не перегружать показухой. Не тащить наверх раньше времени. Не давать кабинетным мудакам превратить его в воспоминания. И, если можно, иногда ставить рядом тех, кто не боится сказать ему неприятную правду. Не с позиции «я старше, слушайся», а с позиции «ты сейчас идёшь не туда».

— У тебя есть такие?

— Среди младших — почти нет. Среди старших… — Драгор подумал. — … если очень поискать, найдутся. Но немного.

Генерал налил ещё, на этот раз и себе, и Драгору. Тот молча взял стакан.

— А если короче? —