"Фантастика 2026-114". Компиляция. Книги 1-30 - Екатерина Владимировна Скибинских

— Ну, тут-то, конечно, лучше уж к нему самому идти с такими вопросами, но могу сказать, что он часто разговаривает.

— А должен молчать?

— Я не об этом. Он общается с кем-то свыше, может даже, что, — она понизила голос, как будто собиралась сообщить великую тайну, и прошептала с придыханием: — с самой Госпожой! — И тут же выпрямилась, вернув себе спокойный вид. — Но об этом лучше узнать у него лично, думаю, с Вами он может об этом поговорить. Хотите, подскажу, где храм?

— Не стоит, мне надо спешить. Парни! — Аспер окликнул братьев, стоящих всё в той же колючей тишине, и они спешно подошли к магу. — Нам с вами на берег, на похороны. Вас, Тилесса, не позвали. — Ответил Аспер на невысказанный вопрос. Женщина нахмурилась, но о чём-то вспомнила, что было заметно по вспышке в её эмоциях, и кивнула.

— Они вас проводят, я же пойду. Мне надо ещё немного подышать. — Склонив на прощание голову, Тилесса развернулась и быстрым шагом пошла куда-то вглубь деревни. Вроде было не так уж и темно, но силуэт быстро растаял во мраке, не оставляя надежды её выследить.

— Пойдём? — Братья всё так же немо кивнули и взяли курс к побережью. Опять, опять эта мерзкая жижа…

***

Ночью было холодно. Резкий переход от дневной жары к мрачному почти что морозу ощущался слишком остро, заставляя Аспера кутаться в плащ.

Небо… было здесь особенно красивым. Оно было и далеко, и близко, казалось, протяни руку — коснёшься непроглядной черноты, испещрённой шрамами созвездий и одиноких звёзд. Белые, жёлтые, и совсем уж редкие красные точки выглядели на этом мрачном полотне столь же инородно, сколь выглядит чёрный кот под храмом Светлых. Они мигали и танцевали — свет то становился ярче, то мерк, сминаемый наступающей со всех сторон темнотой. Но каждый крохотный островок, пусть и не соединённый в созвездия, ни одного из которых Аспер не узнал, всё равно упорно отказывался теряться.

Со звёздами танцевал трепещущий огонь зажжённого жрецом факела. Огонь трещал и кидал под себя тусклые искры, быстро таящие на гальке. Он то затмевал своим светом звёзды, то, спасаясь от налетающего ветра, уходил в себя и прятался, уступая на короткий срок право освещать священное действо на берегу звёздам.

В том, что местные зовут Озером, не отражалось ничего: ни огонь, ни звёзды, ни слёзы сына, потерявшего отца, ни раздражение изуродованных жизнью внуков Гритоса, ни полное безразличие жреца, ни хаотичные всплески чувств непонятно как за ними дошедшего пьяницы. Аспер стоял дальше всех от воды, охраняемый с двух сторон братьями, и объяснял это для себя вполне просто: все эмоциональные волны, касающиеся абсолютно ровной глади, пропадали бесследно. Они не отражались, не проходили сквозь тонкую грань между жизнью и смертью, — воспоминания о воскрешении всплыли гноящейся язвой, — а пропадали. Жижа поглощала всё, от красоты мира вокруг до Душ стоящих рядом с ней людей.

На гальке всё в том же обшарпанном гробу лежало тело старика. Удивительно, но в темноте не только последнее пристанище убитого, но и сам труп выглядели лучше, темнота будто скрадывала все недостатки и неровности, оставляя лишь слабо освещённое мертвенно бледное гладкое лицо. Гритос улыбался, но выражение счастья больше напоминало мрачное торжество.

Он всё ещё был жив. Жрец так и не удосужился его упокоить: Аспер, слишком тесно общавшийся ещё недавно с нежитью, чувствовал исходящий от мертвеца отголосок нарушенной загробной жизни. Его Душа, вероятно, страдала от такого существования, но сейчас ему ничем нельзя было помочь. Он хотел бы пошевелиться, вцепиться в глотку некроманту и вернуть себе то, что у него украли, — заслуженную смерть, — но был бессилен, потому что должен был быть мёртв.

У самой кромки воды стоял, раскачиваясь, Жрец. Факел с самым, наверное, неровным и нестабильным огнём, которые только видел в своей жизни Астерот, раскачивался вместе с ним. Искры, даже летящие в мрачную воду, в последние секунды своего полёта резко меняли курс, будто сбегая от страшной участи.

Слова прощания уже были произнесены, и теперь оказались никому не нужны. Теперь должны были свершиться похороны, Гритоса должны были проводить в последний путь и предоставить забвению. Жрец вновь напевал мотив, на этот раз ещё проще, чем в той комнатке. Сначала следовал тихий, расширяющийся вдох, а потом три отрывистых выдоха. Если сначала он легонько мычал себе под нос, то сейчас перешёл на песнопение из вдохов и выдохов, хорошо различимых даже на расстоянии, что разделяло их с Астеротом.

Ритм начал набирать силу, а вместе с ней и скорость. Жрец перехватил факел и начал раскачиваться сильнее. Несколько томительно долгих секунд на раскачивание, замах — и резкий удар факелом о какую-то невидимую стену. Сноп искр, рассыпавшихся по пространству от места удара, так и остались висеть в воздухе. Это напоминало бы чудо, не увидь Астерот тонкие нити, связывающие каждую искорку с Озером: именно от этих нитей крошечные огоньки неистово тряслись, отбрасывая ломаные тени на гальку.

Удар, ещё, ещё и ещё. Дерево не сгорало, не пыталось разломиться от горящего на нём огня, а тот, в свою очередь, щедро разбрасывал замирающие над Озером искры. С каждым размахом и следующим за ним ударом над чёрной жижей всё чётче проступало некое подобие арки. Последний, пятый, заставил факел с громким треском разлететься пылью, но сформировал арку полностью.

Жрец, не прекращая ритуально напевать, подошёл к гробу и с силой взялся руками за бортик. Хрупкая конструкция должна была развалиться, но почему-то передумала и решила остаться целой. Он аккуратно дотащил грубо сколоченную коробку до пылающей арки и остановился, переводя дух.

К гробу в последний раз подошёл сын. Нет, не подошёл — подбежал, еле переставляя негнущиеся ноги, и упал на гальку рядом с изголовьем гроба. Ногами непокойник лежал к Озеру, видимо, чтоб не сбежал, а голова лежала подальше от воды. Мужичок дрожащими руками поправлял волосы мертвеца, трясущимися губами шептал какие-то слова на неизвестном Асперу диалекте, хотел заглянуть в закрытые глаза и на прощание поцеловать холодное тело, но что-то внутри сдерживало эти порывы, возможно, обычная человеческая брезгливость. Жрец стоял над ним, молча ожидая, пока сын наконец отпустит отца, но этот момент не наступил ни через две, ни через три, ни через пять минут.

Исчерпав лимиты своего терпения, жрец всё же приблизился