"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— А почему полоски, а не картинка? — спросил кто-то.

— Потому что картинка стоит, а полоска едет.

— А модели были бы лучше.

— Были бы, — согласился Никитин. — Моделей нет.

Один из четверых спросил, кто я такой.

— Проверяющий, — сказал Никитин.

— А что он проверяет?

— Нас с тобой.

— А если ему не понравится?

— Тогда он запишет, что не понравилось, и уедет. А мы останемся и будем дальше.

Курсант посмотрел на меня и, судя по лицу, не поверил ни одному слову.

Он разложил полоски.

— Твоя длинная. Не трогай.

— Есть.

— Что первое?

Курсант посмотрел на полоски и уже открыл рот, чтобы сказать «иду».

— Высоту первую, — сказал Никитин. — Потом всё остальное.

Курсант назвал высоту.

Полоски пошли.

Глава 20

«Три возврата»

Ратников пришёл сам — в декабре, через десять месяцев после того, как я подал запрос.

— Пришло, — сказал он. — Все три. Идите со мной, тут недалеко.

Архив двигался вместе с управлением: два фургона и при них комната, которую занимали там, где вставали. В декабре он стоял в кирпичном флигеле, и во флигеле топили лучше, чем в штабе, потому что бумага сырости боится сильнее, чем человек.

Хранитель — немолодой, в очках с одной дужкой — выдал нам стол у окна, положил на него три листа с приложениями и сказал, чтобы к печке не носили.

— Почему?

— Потому что все носят к печке, у печки светлее. А бумага коробится, и я её потом распрямляю.

Он сказал это заранее, до того, как мы что-нибудь взяли, и по голосу было слышно, что за два года он говорил это тысячу раз и что тысячу раз его не послушали.

Фургоны стояли во дворе, и с них снимали ящики. Ящики выглядели одинаково, на боку у каждого стоял номер, а что внутри — знали только хранитель и его книга.

— А если книга пропадёт? — спросил я.

— Тогда это будет просто ящики, — сказал он.

Он сел за свой стол и весь день что-то писал; по звуку было слышно, что пишет он в разлинованную книгу и не торопясь.

— У вас тут всё? — спросил я.

— У меня тут то, что успели вывезти.

— А что не успели?

— То не у меня, — сказал хранитель и больше на эту тему не разговаривал.

Мы сели у окна.

Свет стоял декабрьский, серый, ровный и с четырёх часов уже никакой, поэтому Ратников сразу зажёг лампу, хотя было около двенадцати, и в лампе за час выгорело столько керосина, что хранитель дважды подходил и смотрел.

— Порядок такой, — сказал Ратников. — Берём по одному. Читаем целиком. Потом читаем приложение. Потом я вам говорю, что нашёл, а вы говорите, согласны или нет.

— А если не согласен?

— Тогда спорим.

На первом листе стоял сорок первый год.

Я его читал первый раз в жизни, и первое, что я почувствовал, было не то, что я ожидал почувствовать. Я ожидал неловкости. А стало просто интересно: я читал про себя так, как читают про постороннего, потому что человек, про которого там было написано, действительно был мне почти посторонним.

Написано было хорошо. Тот, кто писал, писал не по шаблону: там были подробности, которые в такие бумаги обычно не попадают, — как что делалось и в каком порядке.

В одном месте было написано, что я в тот день сказал такую-то фразу.

Фразы я не помнил. Я вообще не помнил, что говорил в тот день, и это оказалось самым неприятным за всё чтение: человек, который писал эту бумагу, помнил меня лучше, чем я сам.

Я попробовал вспомнить хотя бы тот день. Вспомнилось не то: вспомнилось, что было холодно и что кто-то ругался из-за перчаток.

— Что? — спросил Ратников.

— Ничего. Перчатки.

Он не переспросил.

— Прочитали?

— Прочитал.

— Что скажете?

— Скажу, что писал человек, который был рядом.

— Это верно, — сказал Ратников. — А теперь читайте вот эти три абзаца подряд и скажите, где кончается один человек и начинается группа.

Я прочитал.

Потом прочитал ещё раз.

Первый абзац был про то, что делала группа. Второй — про то, что в ходе этого делал я. Третий — опять про группу, и результат стоял в третьем.

— Нашли?

— Нашёл.

— Скажите словами.

— Личное не отделено от общего, — сказал я. — Написано так, что мой эпизод стоит внутри группового результата, и по тексту нельзя понять, где чей.

— Вот, — сказал Ратников.

— А отделить там можно было?

— Тогда — не знаю. Сейчас попробуйте.

Я попробовал вслух. Начал говорить, что в том эпизоде было моим, дошёл до середины и остановился: моим там было решение, исполняла его группа, и что вышло от решения, а что от исполнения — не разделяется никаким способом.

— Вот и он не