"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

и знают об этом заранее. На площадке никого не было. За бараками кто-то колол дрова, и звук шёл через всё поле, потому что больше звуков не было.

Я простоял на площадке час и за этот час придумал и отбросил четыре первые фразы, из которых две были деловые, одна нарочито лёгкая, а четвёртая такая, что я обрадовался, когда её отбросил; в конце концов я решил ничего не придумывать и стоять просто так, и это оказалось единственным разумным решением из принятых мной за одиннадцать дней дороги.

Никитин вышел в семь.

Он шёл от землянки с двумя папками под мышкой и на ходу разговаривал с курсантом, который шёл рядом и что-то ему объяснял.

Я встал у него на пути.

Он остановился и стоял секунды три.

— Соколов, — сказал он.

— Никитин.

— Ты откуда?

— Из второй воздушной.

— Я не про это.

— Я тебя искал, — сказал я.

Он посмотрел на курсанта. Курсант отошёл.

— Долго искал?

— С декабря.

— Прошлого?

— Прошлого.

Он подумал над этим и, по-моему, не нашёл, что с этим делать. Я тоже не нашёл.

— Ты живой, — сказал я, потому что надо было что-то сказать.

— Живой.

Мы постояли ещё немного.

Он переложил папки из-под правой руки под левую и сделал это так, будто просто поправил.

— Ты капитан, — сказал он.

— С ноября прошлого года.

— Поздравлять, значит, поздно.

— Поздно.

— У меня занятие в половине восьмого, — сказал Никитин. — Идём. Потом поговорим.

Занимались на улице, потому что в бараке не помещались.

Стоял длинный стол — не стол, а доски на козлах, — и на досках лежали полоски.

Полоски были всё те же: узкие, нарезанные по линейке из газетного поля, серые с одного края. Одна короче, другая длиннее, третья с загнутым концом.

Я их узнал сразу и сел на край скамьи с тем чувством, с каким входишь в дом, где переставили мебель.

Курсантов было девять — те же, что вчера, и ещё один.

— Начали, — сказал Никитин. — Сегодня по одному, не хором.

Он разложил полоски.

Раскладывал он одной рукой. Вторая, правая, придерживала край доски, и придерживала неудобно, ребром, а не ладонью. Он это делал так привычно, что заметить можно было только со стороны и только если знать, куда смотреть.

— Ты, — сказал он первому. — Твоя длинная. Вот. Не трогай пока.

— Есть.

— Что говоришь?

— Иду. Вижу. Довожу.

— Стоп. — Никитин накрыл полоски ладонью. — До того, как я их двину, ты говоришь высоту.

— Сейчас?

— Сейчас. Пока ничего не движется.

— Тысяча двести.

— Записал?

— Что записал?

— Ты сам себе записал? В голове?

— Записал.

— Тогда пошли.

Он двинул полоски.

Дальше пошло быстро: он вёл одну, курсант говорил, что делает, Никитин двигал вторую, курсант поправлялся, и это повторялось, пока полоски не сходились или пока не расходились совсем.

Со вторым он пошёл быстрее.

— Твоя короткая. Что делаешь?

— Ухожу.

— Куда?

— Вниз.

— Высоту.

— Восемьсот.

— Мало.

— Что мало?

— Восемьсот мало, чтобы уходить вниз, — сказал Никитин. — Ты сказал это вслух и сам услышал. В этом всё и дело.

— А если бы не сказал?

— А если бы не сказал, ты бы ушёл.

Курсант постоял и переставил свою полоску сам, не дожидаясь команды.

— Вот, — сказал Никитин. — Дальше.

Один раз он остановил на середине.

— Сколько у тебя высоты?

— Не знаю.

— А в начале сказал?

— Сказал.

— Что сказал?

— Тысяча двести.

— А сейчас?

Курсант подумал.

— Меньше.

— Насколько меньше?

— Не знаю.

— И вот тут ты уже врёшь себе, — сказал Никитин без нажима. — Не мне. Себе. Потому что ты за этими полосками про свою тысячу двести забыл на второй минуте, а в воздухе это будет двадцать секунд.

— А если считать, я за ним не услежу.

— Не уследишь, — согласился Никитин. — Поэтому и надо назвать до, а не во время. До — у тебя есть время. Во время — нет.

Он отпустил его и взял следующего.

Четвёртый попробовал схитрить: назвал такую высоту, при которой дальше было можно всё.

— Три тысячи, — сказал он.

— Откуда?

— Ну… я так шёл.

— Ты так не шёл. Тебе так удобно.

— А как надо?

— Назвать ту, с которой начал на самом деле, — сказал Никитин. — Иначе всё дальнейшее — враньё, и врёшь ты опять не мне.

— А если он выше и сзади? — спросил кто-то из