"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Ехал я к следующей записи двое суток, и обе ночи ночевал не там, где рассчитывал.

В первом кабинете мне сказали, что тот, кто мне нужен, был и убыл, и сказали это в дверях, не пуская внутрь.

В соседней комнате меня приняла женщина, которая всё время писала и ни разу не подняла головы.

— Карточку не дам.

— Мне не нужна карточка.

— Так все говорят. А стоят всё равно.

— Я не стою. Я спрашиваю: есть у вас запись или нет.

— Есть.

— Какая?

— Такая, которую я вам не покажу.

— Тогда скажите вслух то, что можете сказать вслух.

Она подняла голову в первый раз за десять минут.

— Он был. Он убыл. Больше ничего.

— Спасибо.

— Не за что, — сказала она и опять стала писать.

Нужная строка нашлась там же, в книге у третьего стола. Книгу мне не дали, но строку показали, придерживая страницу двумя пальцами.

В строке стояло: направлен на учебную точку. И дата.

Дата была августовская.

— Это последняя? — спросил я.

— Последняя, какая у меня есть.

— А после?

— А после у меня ничего нет и не будет: он не мой.

Переписывать мне дали местный карандаш, твёрдый, который рвал сырую бумагу. На середине он кончился — не сломался, а кончился, — и его заменили таким же. Строку я переписал целиком, слово за словом, вместе с сокращениями, которых не понимал.

На той же странице, кроме моей строки, стояло ещё четырнадцать. Я их не читал и всё-таки прочитал две, потому что глаз сам берёт соседнее.

— Далеко до точки?

— Полдня. Если попутная будет.

Попутной не было до вечера. Я сидел на крыльце, ел свой хлеб и смотрел, как через двор идёт дождь — не тот, что в сентябре, а октябрьский, тяжёлый, с ветром, от которого вода идёт не сверху, а вбок.

Шофёр, который меня всё-таки взял, вёз какие-то ящики и всю дорогу говорил про мост, который «вчера был».

— Вы кого ищете-то? — спросил он на середине.

— Человека.

— Живого?

— Не знаю.

Он помолчал, объезжая яму.

— Ищите, — сказал он. — Я брата второй год ищу. Уже привык искать.

— Нашли что-нибудь?

— Нашёл, что его в сорок втором видели. И всё. Теперь думаю: то ли дальше искать, то ли уже не надо.

Моста не было. Мы объехали за восемь километров и приехали в темноте.

Ночевал я в ту поездку где придётся: раз на полу в чужой канцелярии, раз в кузове под брезентом вместе с ящиками. В кузове спалось лучше.

На саму учебную площадку меня пустили только на четвёртый день.

Первый день меня не пустили: не было того, кто пускает. Второй день пустили не туда — в хозяйственную часть, где меня выслушали и отправили обратно. Третий день я потратил на то, чтобы найти человека, который скажет, где дежурный, и человек этот нашёлся к вечеру и сказал, что дежурный уехал.

Я эти три дня не злился. За одиннадцать месяцев я усвоил, что злиться на людей, которые делают своё дело в чужих порядках, — занятие для приезжих.

Расстояние было ни при чём: без дежурного никто не брал на себя решение пустить меня дальше.

Дежурный вернулся к обеду шестого.

— Вам кого?

— Мне нужно проверить одну запись, — сказал я и показал переписанную строку.

— Это не запись, это направление.

— Направление.

— И что вам от него?

— Прибыл ли человек и когда.

— Прибыл, — сказал дежурный, не глядя в бумаги. — У нас тут все прибыли, других нету.

— Мне нужна фамилия.

— Фамилий я вам с ходу не скажу. Идите, посмотрите в списке у писаря. Только писарь до четырёх.

— А что у вас тут вообще? — спросил я.

— Учим.

— Кого?

— Кого дадут.

— Летают?

— Летают. Мало и не все.

— А инструкторы откуда?

— Оттуда же, откуда все. Кто своё отлетал.

— В каком смысле отлетал?

— В разном, — сказал дежурный. — Вы у писаря спросите, он это любит. Только он до четырёх.

Было половина четвёртого.

Я пошёл не к писарю.

Я пошёл на площадку, потому что оттуда шёл шум и потому что мне за одиннадцать дней надоели комнаты.

Точка стояла на краю поля. Жили тут в двух бараках и трёх землянках, учебных машин было мало, а курсантов много, и это было видно по тому, как долго они стояли в очереди у одной кабины.

Площадка была небольшая, укатанная, с двумя машинами по краю — старыми, с облезшей краской, и обе стояли на колодках. Между ними на утоптанной земле был выложен из палок и кирпичей контур: не самолёт, а обозначение, по которому понятно только, где нос и где хвост.

Возле контура стояло человек восемь курсантов.

Они были молодые — не мои ровесники, а по-настоящему молодые, лет по девятнадцать. Стояли они так, как стоят люди,