"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Когда вы мне его отдадите?

— Перед выездом получите под расписку. Будете возить с собой. И не терять.

— А если потеряю?

— Тогда я вам его больше не дам, — сказал старший инспектор.

Это была не угроза. Это был расчёт, и расчёт правильный.

— Идите работайте, — сказал старший инспектор.

Я пошёл.

— И вот что, — сказал он в спину. — Летать вам по-прежнему нельзя.

— Я не спрашивал.

— Вы не спрашивали, — сказал он. — Вы четвёртый месяц не спрашиваете. Это я и имел в виду.

Глава 17

«Осенний шов»

После Сандомира прошёл почти месяц.

За этот месяц я подписал четырнадцать материалов, из которых девять были не мои: под чужими строками я теперь ставил подпись чаще, чем под своими. Отдельный лист потолстел до двадцати девяти записей, из которых восемь я считал глупостями, а вычеркнуть не мог и не хотел.

Ещё за этот месяц мы перешли границу, и слово «Польша» вошло в разговоры буднично, через дороги и деревни, а не через сводки.

Шестнадцатого сентября я ехал в тыл армии.

Ехал я не по своему делу, а по чужому: тылом занимались теперь плотнее, чем весной, и в тот день на дороге чувствовалось это яснее всего. Навстречу и в ту же сторону шли машины с имуществом, и на одном перекрёстке стоял человек с папкой и останавливал каждую вторую, спрашивая, чья и куда.

— Что за перепись? — спросил мой шофёр.

— Базу разворачивают, — сказал тот. — Передовую. Со вчерашнего.

— Это что значит?

— Это значит, что теперь у всего будет хозяин.

Он сказал это без насмешки, и в этом было больше веры в порядок, чем во всём, что я слышал за месяц.

Приказ о введении положения подписали накануне, само положение датировали шестнадцатым. В тот день о нём говорили на каждой второй остановке. Одни ждали, что станет легче с бензином. Другие — что прибавится бумаг. Третьи не ждали ничего и, как обычно, стояли ближе всех к правде.

На том же перекрёстке остановили и нас.

— Чья машина?

— Управления армии.

— Куда?

— В тыл.

Он записал и махнул.

— А если бы я не сказал? — спросил шофёр, отъезжая.

— Тогда бы он записал, что не сказали.

Дорога шла ровная, обсаженная деревьями с двух сторон, и деревья стояли ещё зелёные, но уже с той сухой изнанкой листа, по которой видно, что через две недели их не будет. Мы обогнали колонну, потом нас обогнала другая, потом мы полдня стояли, потому что впереди перевернулась машина и её растаскивали.

Пока растаскивали, вдоль колонны сложилась своя жизнь: кто-то варил, кто-то спал под бортом, двое играли в карты на крыле, положив шапку, чтоб не сдувало.

— Часто так? — спросил я у соседнего шофёра.

— Раз в неделю.

— И всегда полдня?

— Когда как. Один раз стояли сутки.

— И что делали?

— То же самое.

За девять месяцев я научился ждать на дороге. Этому новая должность учила исправно.

К передовому пункту приехали в темноте.

Пункт был обжитой, в кирпичном доме, и в доме было электричество — не всегда, но было, и от этого все, кто там работал, ходили с таким лицом, будто им что-то задолжали.

Электричество давали с восьми до одиннадцати. В одиннадцать оно кончалось посреди слова, и все, кто сидел с бумагами, вставали и шли за лампами не ругаясь: ругаться тут было привычно и бесполезно.

Меня положили в комнате с двумя другими приезжими. Один храпел. Второй не спал и всю ночь курил у окна, а утром выяснилось, что он ждёт ответа четвёртый день и что ответа, скорее всего, не будет.

Семнадцатого утром меня отвели к Лосевой.

— Старший лейтенант медицинской службы Лосева, — сказала она, не вставая. — Вера Ивановна. Вы по запросу?

— По запросу.

— Садитесь, только стул не тот, он под бумагами. Возьмите вон тот.

Комната была небольшая и заставленная. По одной стене стояли ящики, по другой — стол и две табуретки, и на столе лежало столько, что оставалось место ровно под локти.

— Ваш запрос ушёл в феврале, — сказала она. — Ответ пришёл в апреле. Вы его читали?

— Читал. Там сказано, что данных нет.

— Там сказано не совсем это. Там сказано, что по указанному вами адресу данных нет. Это разные вещи, и на них по-разному отвечают.

Она пододвинула к себе тетрадь — толстую, самодельную, сшитую из разного и обёрнутую в кусок карты.

— Это ваша?

— Моя.

— А положено?

— Не положено и не запрещено, — сказала Лосева. — Мне без неё нельзя. То, что положено, лежит в трёх местах, а я тут одна.

— Давайте с начала. Фамилия, имя, отчество.

Я сказал.

— Год рождения?

— Не знаю.

— Плохо. — Она записала прочерк, и записала спокойно, как записывают то, что бывает у каждого второго. — Часть, из которой выбыл?

Я сказал.

— Дата выбытия?

— Восьмое июля сорок