Ищущий свет - Е. Юань

мгновение эта ослепительная, златовласая дева с изумрудными глазами медленно вскинула голову. Глядя на безмятежно спящих родителей, она надрывно, глотая слезы, прошептала:

— Папа, мама… спасибо вам. От всего сердца спасибо за то, что вбили мне в голову, что такое подлинное милосердие, сострадание и добродетель.

Едва эхо этих слов растаяло в воздухе, Одри судорожно смежила веки. Резким, пружинистым движением взмыв на ноги, она круто развернулась и шагнула за порог. Её лицо отныне превратилось в каменную, наглухо лишенную малейших эмоций маску.

Глава 1240 «Прилив»

На рассвете граф Холл проснулся в свой привычный час и неспешно прогулялся по саду и газонам собственного поместья.

Проведав своих любимых чистокровных скакунов, он вернулся на третий этаж особняка и переоделся для выхода в свет. Его супруга Кейтлин к тому времени тоже поднялась с постели и как раз отдавала поручения личной горничной, озвучивая только что пришедшие на ум распоряжения.

— Пора завтракать, — с легкой улыбкой бросил граф, остановившись подле вешалки для верхней одежды.

В этот самый миг до его слуха донесся нарастающий гул голосов снаружи. Шум неумолимо приближался, даже не думая стихать.

Едва уловимо нахмурившись, аристократ искоса мазнул взглядом по своему личному камердинеру.

Слуге не требовалось лишних слов: он молниеносно подошел к окну и отдернул оставшуюся тонкую тюлевую занавеску.

С легким шелестом спальня наполнилась светом, и всё вокруг обрело кристальную ясность.

Камердинер устремил взор за окно, бегло скользнув взглядом по сторонам, после чего его лицо внезапно налилось свинцовой суровостью.

Обернувшись и мельком взглянув на графиню, всё еще занятую беседой с горничной, он торопливо приблизился к хозяину и глухим шепотом доложил:

— Демонстрация! Там огромная толпа!

Демонстрация? Для графа Холла это слово отнюдь не было пустым звуком. Будучи влиятельнейшим лоэнским вельможей и вторым по величине акционером Констонского угольно-сталелитейного синдиката, он не раз воочию наблюдал, как работяги сбивались в стаи, требуя надбавки к жалованью или ограничения трудового дня. Да и за последние месяц-два Баклунд то и дело сотрясали протесты, порожденные самыми разными бедами, вот только все они быстро сходили на нет, так и не оставив после себя сколь-нибудь значимого следа.

Несколько секунд посверлив лицо слуги тяжелым взглядом, аристократ слегка прищурился. Обостренная интуиция резанула тревожным звоночком: нынешний бунт почти стопроцентно выбивается из привычной картины.

Сохраняя абсолютную, ледяную невозмутимость, он неспешно подошел к окну.

Едва бросив взгляд наружу, граф словно окаменел.

С высоты третьего этажа ему открылась воистину леденящая панорама: вдалеке, сплошным черным морем, двигались люди. Сбившись в монолитную массу, они неумолимо текли прямо к его резиденции, напоминая исполинскую, грозовую тучу, готовую наглухо накрыть весь Баклунд.

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Тысячи, десятки тысяч, а то и больше голосов сплетались в единый, оглушительный рев. С каждой секундой он становился всё громче и отчетливее, отчего у графа Холла волосы на затылке встали дыбом.

Спору нет, во время торжественных месс на Мемориальной площади ему доводилось видеть столь же колоссальные толпы и внимать многократно наслаивающемуся эху людских молитв. Вот только тогда он сам был крошечной песчинкой в этом людском море, неотъемлемой частью единого целого. Ныне же он выступал в роли живой мишени для этого ревущего «прилива».

Мужчина не удержался и бросил взгляд в самый хвост процессии, с оторопью констатировав: конца и края этому человеческому потоку попросту не было. Впрочем, опираясь на свой богатый жизненный и политический опыт, он в мгновение ока выудил из увиденного критические детали, выковав железобетонный вердикт.

Редкие шеренги констеблей и армейских чинов, жмущиеся по флангам этого шествия, казались до смешного жалкими. На фоне необъятной людской массы они уподоблялись крошечным, ничтожным брызгам пены в ревущем океанском шторме.

Граф ни на йоту не сомневался: бунт, нацеленный прямиком на район Императрицы, неминуемо должен был встретить самый жесткий, сокрушительный отпор. Столица ни за какие коврижки не поскупилась бы на стягивание сюда целых легионов солдат и ищеек. А раз нынче картина была столь плачевной, это вопило лишь об одном:

Масштабы бунта превзошли все мыслимые пределы!

Людское море попросту разметало жидкие кордоны правопорядка!

«Сотня тысяч бунтующих? А то и больше… Мятеж, рожденный из-за пустых желудков, готов в любую долю секунды сорваться в кровавую бойню и повальные грабежи… Но пока они шагают пугающе организованно… Неужто за этим стоят матерые кукловоды и предводители? Проклятье, неужели ищейки из МИ-9 вкупе с великими Церквями ни сном ни духом не почуяли подвоха⁈ Развернуть подобную армаду за одну ночь попросту немыслимо! Даже если весь Баклунд давным-давно обратился в пороховую бочку, чтобы подорвать её, требуется изрядно потрудиться с огнивом!» — мысли вихрем неслись в голове графа Холла, а его лицо дюйм за дюймом наливалось свинцовой суровостью.

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Этот яростный, надрывный рев становился всё более слаженным и оглушительным, словно на каменные джунгли столицы обрушилось настоящее, сокрушительное цунами.

К этому моменту вся прислуга особняка, от лакеев до горничных, уже уловила набат беды. Они гурьбой потянулись к окнам, затравленно выглядывая за парадные ворота.

Их лица вмиг отлили мертвенной бледностью. Бедолаги уподобились жертвам прорванной дамбы, кристально ясно осознающим, что унести ноги от этого потопа им не по зубам.

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Мириады голосов сливались в единый, разрывающий барабанные перепонки вопль. Бескрайнее море черных голов давило на психику с невыносимой, первобытной тяжестью.

Граф Холл словно очнулся от леденящего транса. Повинуясь чистым инстинктам, он уже порывался отрядить гонца с депешей к монаршей семье, требуя немедленно стянуть войска для кровавого подавления бунта.

Вот только, присмотревшись к толпе повнимательнее, он обомлел: в рядах протестующих то и дело мелькали люди в армейских мундирах, многие из которых были изувечены и искалечены.

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Те самые солдаты, которым надлежало держать оборону, лишь хмуро сжимали винтовки, но в их глазах плескалась неприкрытая жалость. Ни одно дуло не было направлено на толпу — оружие слепо смотрело в небеса.

Еще бы! В этом ревущем людском море шагали их бывшие боевые братья, их родные матери, жены и дети. Там были их соседи и приятели. И тысячи, десятки тысяч таких же, как они сами, живых людей, чья единственная вина заключалась в отчаянном нежелании подохнуть с голоду. Разве могло их сердце не дрогнуть, не проникшись щемящим, искренним состраданием?

И пусть поначалу эта крамольная жалость проросла лишь в душах пятка-другого вояк да констеблей, вскоре она, словно степной пожар, охватила практически всех до единого.

В былые, безмятежные времена, под прицелом офицерских револьверов, они бы стопроцентно покорно,