"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Если Вы читаете моё письмо, значит, Алексей решение уже принял. О том, что будет между Вами после, я распоряжаться не вправе.

Простите меня, если сможете.

Михаил Ветров'.

Глава 11

— … Простите меня, если сможете. Михаил Ветров.

Илларион Петрович дочитал и положил письмо поверх остальных бумаг.

За стеной грохотала типография. Несколько ударов слились в металлический шум, затем снова послышался частый перестук. По мостовой за окном проехал экипаж. Лошадь цокала подковами; с улицы донёсся голос извозчика. Солнце добралось до стола. Полоса света легла поперёк писем, захватила край связки и тёмную ленту. В воздухе над столом медленно кружилась пыль.

Илларион Петрович на пару секунд замер, опустив подбородок. Под его глазами темнели тени. Потом он поднял голову, и наши взгляды встретились.

Князь сказал:

— Вот и всё, что вы, Алексей… Николаевич, должны были узнать. Сейчас. Понимаю, вам нужно это обдумать. У меня для этого было время. У вас — пока нет.

Он перевёл взгляд на письма.

— Алексей Николаевич, вы не будете против, если я пока оставлю эти бумаги у себя?

Я покачал головой.

— Нет, конечно.

— Благодарю.

Князь сложил письма, перевязал их лентой и поднялся.

— Надеюсь, мы скоро увидимся, Алексей Николаевич. Я буду ждать этой встречи. Сегодня говорил я. В следующий раз, надеюсь, мы поговорим. Думаю, нам найдётся, что сказать друг другу.

Я тоже встал.

Илларион Петрович протянул мне руку.

— До свидания, Алексей Николаевич.

— До свидания, Илларион Петрович.

Он направился к двери. У порога остановился и обернулся.

— Михаил Андреевич написал о ваших глазах.

Князь посмотрел мне в лицо.

— При первой нашей встрече ваши глаза показались мне знакомыми, — сказал он. — Я пытался вспомнить, где видел вас раньше. С матерью я их, разумеется, не связал. Мне и в голову не могло… прийти.

Князь постоял у двери, добавил:

— Михаил Андреевич прав. У вас её глаза.

Илларион Петрович кивнул, словно снова со мной попрощался, и вышел.

Я посмотрел на дверь. Вот бы сейчас она снова открылась и появился Сабуров. Объявил, что работать сегодня вредно, и утащил меня в ресторан. Там мы спорили бы о политике, перебивали друг друга, заказывали ещё вина, а потом обязательно кто-нибудь запел. Всё понятно. Все при деле. Никаких внезапно обнаружившихся отцов.

Но дверь не открылась. Я покачал головой. А ведь начиналось всё довольно скромно. Новое тело. Потом обнаружилась Америка. Следом — типография. Теперь у меня появился ещё и отец. Причём, отец явно собирался вернуться. Вот к этому стоило подготовиться. Для начала следовало понять, как с ним теперь себя вести.

Илларион Петрович годился мне скорее в ровесники, чем в отцы. С поправкой на титул, здешние манеры и разницу в положении я примерно так к нему и относился. За последний час ничего в этом отношении не изменилось. Сыновних чувств у меня не появилось. И взяться им было неоткуда.

Но от Алексея после такого разговора какой-то реакции ждали бы наверняка. Какой? Удивление — безусловно. Возмущение — вполне возможно. Обида? Любопытство? Желание получить ответы на вопросы, которые ещё утром не существовали? Изображать всё сразу от меня не требовалось.

Удивление можно было считать состоявшимся. Моё молчание после письма вполне за него сойдёт. С вопросами тоже никто не заставлял торопиться. Возмущение было хуже. Если я решу, что Алексей должен быть зол, придётся заодно решить, на кого, за что и насколько. А потом ещё не забыть об этом при следующей встрече. С обидой та же история.

Сдержанность подходила лучше. Человеку только что сообщили, что его происхождение совсем не такое, каким он считал его всю жизнь. Если после этого он не знает, что сказать новоявленному отцу, ничего подозрительного здесь нет. Тем более это даже не придётся изображать. С этим разобрались. Сдержанность — в первую очередь.

Теперь предстояло решить, о чём разговаривать с князем. Сегодня говорил в основном Илларион Петрович. В следующий раз, как он совершенно справедливо заметил, очередь дойдёт до меня. И вот здесь было хуже.

Князь захочет узнать, как жил его сын: детство, Николай Ветров и его жена, учёба и люди, которых Алексей знал. Наверняка ещё десяток вещей, которые мне сейчас даже не приходили в голову. А я знал главным образом последние годы.

Америка — пожалуйста. Поздние дневники я прочёл достаточно внимательно. Всё, что было до Америки, оставалось набором отдельных сведений. До сих пор этого мне хватало. Теперь — нет. Ранние дневники лежали в столе. Сегодня вечером придётся их читать. Никаких походов в ресторан.

Вечером я разложил на столе ранние дневники Ветрова. До них всё время не доходили руки. Последние тетради были полезнее: в них находилась Америка, а Америка до сих пор объясняла мне гораздо больше, чем всё остальное прошлое Алексея. Теперь порядок пришлось поменять.

Я положил рядом несколько чистых листов, подвинул чернильницу и открыл первую тетрадь. Читать всё подряд смысла не было. Мне требовалось то, что могло пригодиться в обычном разговоре о прежней жизни Ветрова: имена, даты, места, знакомые, родственники, учёба, поездки, любые события, которые сам автор счёл достойными нескольких строк.

Первые полчаса ушли почти целиком на то, чтобы снова привыкнуть к почерку. Ветров писал для себя и совершенно не заботился о тех, кому понадобится срочно изучить его биографию: имена сокращал, знакомые места называл без пояснений, старые истории упоминал так, будто начало и без того всем известно.

Я выписал первую фамилию, оставил рядом место для пояснения и продолжил