"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

подробно, что мог говорить без постоянной проверки каждого слова. Илларион Петрович слушал внимательно и время от времени возвращался к отдельным местам моего рассказа. Особенно его интересовало, чем я занимался, чему научился и почему после возвращения взялся именно за типографию.

С типографией стало совсем хорошо. Здесь мне уже не требовался Ветров. Я рассказывал о нынешних делах, заказах, людях, о том, что собирался менять в работе. Илларион Петрович задавал вопросы, на которые у меня имелись собственные ответы. Через некоторое время я обнаружил, что перестал заранее проверять каждую фразу перед тем, как её произнести.

Князь тоже заметно освоился. Он откинулся в кресле, несколько раз перебил меня уточнением, потом сам увёл разговор от типографии к тому, чего, по его мнению, мне пока недоставало для нормальной жизни среди людей моего положения: до танцев.

До этого дня я считал список моих недостатков достаточно полным. Илларион Петрович смотрел на вопрос серьёзнее. Танец в его изложении оказался вовсе не развлечением для людей, которым нечем занять вечер. Человеку, бывающему в обществе, приходилось знать хотя бы основные вещи: как пригласить даму, как провести её, где оказаться в нужный момент и каким образом не превратить чужие ноги в часть собственной развлекательной программы. Последний довод я мысленно признал убедительным.

Кроме того, князь совершенно справедливо исходил из того, что мне придётся чаще бывать в домах, где незнание подобных вещей заметят значительно быстрее, чем мои достоинства в управлении типографией. Я принял совет к сведению.

Количество навыков, необходимых русскому дворянину, продолжало расти. Стрелять я уже умел в объёме, достаточном для участия в дуэли. Верховая езда всё ещё находилась в разработке. Теперь к этому добавлялись танцы. Ещё немного, и мне понадобится отдельное расписание для превращения меня в человека, которым Алексей Ветров должен был стать естественным путём лет десять назад. Илларион Петрович впервые за весь визит улыбнулся. После этого разговаривать стало заметно легче.

Мы вернулись к Америке, потом снова к типографии, затем князь вспомнил одну из моих прежних поездок. Я отвечал, иногда сам задавал вопросы. Несколько раз намеренно разворачивал тему чуть шире, если видел, что она его заинтересовала. У Иллариона Петровича было двадцать с лишним пропущенных лет общения с сыном, и требовать от него умеренности в любопытстве было бы довольно жестоко.

К тому же большая часть вопросов оставалась совершенно безопасной. Я постепенно понял ещё одну вещь. Он не пытался проверить меня. Ему действительно хотелось знать. От этого становилось немного неудобно.

С проверкой я умел работать. К ней готовятся, проходят её и получают результат. С человеком, который пытается восстановить по обрывкам всю жизнь собственного сына, никакой понятной процедуры не существовало. Поэтому я делал то немногое, что мог: отвечал там, где знал ответ, не торопил князя, когда он задерживался на очередном вопросе, и старался не превращать каждую паузу в повод сменить тему.

Визит продолжался значительно дольше, чем я рассчитывал, когда в передней появился слуга. Он сообщил, что к Иллариону Петровичу приехал губернский предводитель дворянства. Должность прозвучала достаточно убедительно, чтобы я сразу перестал считать себя главным событием этого дома.

Князю пришлось заканчивать нашу беседу. Прощание далось нам значительно легче, чем начало встречи. Мы договорились продолжить завтра. Илларион Петрович проводил меня до двери кабинета, и через несколько минут я уже спускался к экипажу, пока в доме готовились принимать другого гостя.

В карете я устроился поудобнее и подвёл итоги. Для начала — я нигде не прокололся. Два вечера над дневниками можно было считать потраченными с пользой. Князь спрашивал достаточно много, временами неожиданно, однако ни разу мне не пришлось объяснять, почему я не помнил собственное детство. Если и дальше придерживаться прежней тактики, не спешить с подробностями и временами задумываться перед ответом, ещё несколько разговоров я переживу.

Вторая новость состояла в том, что Илларион Петрович оказался вполне пригоден для общения даже после превращения в отца. В этом я заранее не был уверен. По моим собственным ощущениям он оставался мужчиной примерно моего возраста. Мне было проще обсуждать с ним типографию, Америку и даже необходимость научиться танцевать, чем пытаться обнаружить в себе сына. К счастью, князь пока тоже не требовал никаких специальных проявлений родственных чувств. Можно было продолжать в том же духе.

Оставался ещё один вопрос. За весь разговор Илларион Петрович ни разу не сообщил, что теперь я князь Неретинский, наследник чего-либо значительного, или что мне срочно следует привыкать к новой странице в родословной. Странно, но это меня совершенно не расстроило. В прошлой жизни князем я тоже не был. В первые сорок лет жизни отсутствие громкого титула не доставляло мне неудобств. И всё же от княжеского титула в этой новой реальности я бы не отказался — отказаться от такого было бы попросту глупо.

* * *

На следующий день за мной прислали экипаж. Княжеская карета остановилась у дома после полудня, и слуга передал приглашение Иллариона Петровича приехать к чаю. Вчера я добирался до дома князя самостоятельно. Сегодня транспорт уже входил в родительскую заботу. Начало мне понравилось.

В дороге я ещё раз перебрал в памяти вчерашний разговор. В дневники утром уже не заглядывал. Если для общения с новоявленным отцом мне требовалась ежедневная подготовка по письменным источникам, отношения обещали стать слишком трудоёмкими.

Илларион Петрович ждал меня в той же части дома, однако на этот раз мы устроились за небольшим столом у окна. Чай уже стоял на подносе. Рядом лежали две книги и несколько сложенных листов.

Сегодня мы управились с первыми минутами значительно лучше. Илларион Петрович по-прежнему называл меня Алексеем Николаевичем, я по-прежнему отвечал ему Илларионом Петровичем. Зато оба уже перестали придавать этому особое значение. Князь налил чай, придвинул ко мне сахарницу и сразу вернулся к вчерашнему разговору.

Сначала речь снова зашла об Америке. Теперь его меньше занимали отдельные события и гораздо больше — мои планы. Собирался ли я оставаться здесь, насколько серьёзно относился к типографии, хотел ли расширять дело, считал ли нынешнюю жизнь временной. На эти вопросы отвечать было приятно. Они относились ко мне уже в гораздо большей степени, чем к