"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

На столе лежали бумаги, разложенные полосами: восемь слева направо, и каждая полоса была год.

— Садитесь, — сказал Ратников. — Сегодня долго.

— Сколько?

— Сегодня и завтра. Может, послезавтра.

Он не поздоровался лишний раз и не стал спрашивать про дорогу.

— Порядок сегодня такой, — сказал он. — Я вам покажу, что у меня сложилось. По годам. Вы будете слушать и не перебивать, а потом говорить. Если я где-то ошибся в факте — поправляйте сразу, а если вам не нравится вывод — терпите до конца.

— Понял.

— Начинаю с сорок первого.

За окном был чужой сад с обрезанными по-хозяйски деревьями, и в саду весь день кто-то пилил. К середине первого дня пила стала слышнее Ратникова. Я вернулся к его голосу.

Он начал с сорок первого.

Он рассказывал ровно, без выражения. Предметом были бумаги: кто и что записал, когда, с чьих слов, что из этого подтвердилось и чем.

Я слушал и первые полчаса ничего особенного не чувствовал. Потом мне стало не по себе: человек за четырнадцать месяцев узнал про мои первые полгода в этом мире больше, чем помнил я сам.

— Осень сорок первого, — сказал он. — Материалы, которые вёл тогда Веселов. Версия у него была одна и понятная, и он её сам же снял в декабре, потому что доказательств не нашёл.

— Я это знаю.

— Вы знаете вывод. А я читал ход.

Он перевернул несколько листов.

— Так вот. Он снял версию не потому, что вы его убедили, и не потому, что за вас кто-то попросил. Он снял её потому, что она не сходилась по срокам и по возможностям. Он это написал прямо, и написал, между прочим, лучше, чем пишут сейчас.

— Это можно посмотреть?

— Нельзя, — сказал Ратников. — Но я вам это говорю вслух, при себе, и это тоже кое-что.

— Он про меня долго писал?

— Три месяца. Потом закончил.

— Бросил?

— Закончил, — сказал Ратников. — Бросить и закончить — не одно. Бросают, когда надоело. Он написал вывод и подписал его.

— Я знаю вывод.

— Вы знаете не весь. Там есть строчка, которой вы не знаете: он написал, что вопрос остаётся открытым, но что открывать его заново без новых данных он не считает возможным.

— Это хорошо или плохо?

— Это честно, — сказал Ратников. — И мне это через три года очень помогло. Я не начинал с нуля и не начинал с чужой злости.

Один раз я его поправил.

— Это было не в мае, а в июне.

Он проверил по своим полосам, нашёл, исправил у себя и исправил молча. Через минуту сказал:

— Спасибо. Это третья ваша поправка за четырнадцать месяцев, и все три верные.

Дальше он пошёл по годам.

Он читал не подряд, а выборками, и выборки были подобраны так, что от них было некуда деться: в сорок первом человек девятнадцати лет пишет разбор, какой пишут после десяти лет работы; в сорок втором тот же человек ставит вопрос, которого в его положении не ставят; в сорок третьем правит чужой материал так, как правит редактор, а не лётчик.

— Вопрос у меня один, и он всё тот же, — сказал Ратников. — Откуда.

— Я знаю.

— Не перебивайте. Я ещё не спросил.

Он дошёл до последней полосы и постучал по ней ногтем — не по бумаге, а по краю стола рядом.

— За четырнадцать месяцев я проверил всё, что можно проверить. Я нашёл, откуда взяты ваши поздние вещи: половина из них выросла из того, что вы видели у людей, которых я могу назвать поимённо. Это чисто. Это я записал.

— Например? — спросил я.

— Например, то, что у вас с осени сорок четвёртого лежит на отдельном листе. Это не ваше. Это старшего лейтенанта из истребительного полка и младшего лейтенанта, который считал секунды на земле. Я обоих нашёл и обоих спрашивал.

— Допрашивали?

— Спрашивал, — сказал Ратников. — Разница есть, и они её почувствовали. Оба подтвердили, что придумали сами, и один при этом сказал, что вы ему за это ничего не обещали и ничего не дали.

— А ранние?

— А ранние не выросли ниоткуда, — сказал он. — И вот тут я стою уже второй год.

Первый день кончили в семь. Он собрал полосы, я вышел и с полчаса стоял во дворе, потому что в комнате было слишком тепло, а во дворе слишком тихо.

В саду к тому времени кончили пилить.

Второй день начали с того, чем кончили.

— Вы вообще спите? — спросил я.

— Сплю.

— Когда?

— Между.

— Почему так долго вышло? Четырнадцать месяцев.

— Потому что я один и потому что у меня, кроме вас, семнадцать дел, — сказал Ратников. — И потому что ваше единственное, которое нельзя закрыть быстро. У него нет ни свидетеля, ни документа, ни следа. У него есть только вы и ваши бумаги.

— Теперь говорите вы, — сказал Ратников. — Я буду спрашивать про действия. Отвечайте буквально: что делали, когда, при ком. Про то, что думали и чувствовали, не спрашиваю.

Это не было повторением вопросов Веселова. Его версию Ратников не открывал заново