"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

и доказательств враждебной работы из моих ответов не добывал. Перед ним лежало моё добровольное объяснение; он сверял с ним действия, даты и источник каждой строки.

Мы работали так часа четыре.

Это была тяжёлая работа, и тяжёлая не тем, чем я боялся. Про действия я отвечал легко: действия я помнил, а чего не помнил, про то говорил, что не помню, и он это записывал так же спокойно.

— Двадцать второго июля прошлого года вы были на площадке, где отменили наряд.

— Был.

— Отменяли вы?

— Нет.

— Кто?

— Командир полка.

— Вы ему советовали?

— Нет. Он меня спросил, и я отказался отвечать.

— Почему?

— Потому что не имел права. И потому что не хотел.

Он записал.

— Первого мая прошлого года вы работали с материалами при плане.

— Работал.

— План вам показывали?

— Нет.

— Вы его видели?

— Я видел кусок карты и три названия.

— Какие?

Я назвал.

— Вы их кому-нибудь повторяли?

— Нет.

— Мне сейчас повторили.

— Вы спросили.

— Правильно, — сказал он и записал и это.

Тяжело стало, когда он вернулся к откуда.

— Хорошо, — сказал он. — Пойдём с другого конца. Вы у кого учились?

— В школе.

— Кто вёл?

Я назвал.

— Он погиб в июле сорок первого, — сказал Ратников. — Я его нашёл. Он был хороший инструктор, но в той школе таких вещей тогда не преподавали.

— Я мог сам додуматься.

— Могли. Один раз. Может, два. У вас их к сорок второму году штук пятнадцать.

— Я читал.

— Что читали?

Я сказал.

— Этого в сорок первом году в ваших руках быть не могло, — сказал он. — Я проверил, где это было. Ближайшее место — не там, где были вы.

— Я слушал старших.

— Кого?

Я назвал троих.

Он посмотрел в свои полосы и назвал мне даты, когда каждый из троих появился рядом со мной. Все три даты были позже того, о чём мы говорили.

Я замолчал.

— Дальше, — сказал Ратников.

— Дальше у меня объяснения нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Вы понимаете, что это плохой ответ?

— Понимаю.

— Он не только плохой, — сказал он. — Он ещё и такой, какой обычно даёт человек, которому есть что скрывать.

— Я знаю.

— И всё равно другого не будет?

— Другого не будет, — сказал я.

— Вам самому от этого легче?

— Мне от этого никак, — сказал Ратников. — Мне надо было спросить. Я спросил.

— Вы когда-нибудь говорили кому-нибудь то, чего не могли знать?

— Нет.

— Ни разу?

— Один раз почти сказал.

— Когда?

— В сорок втором.

— И?

— И не сказал.

— Почему?

— Потому что мне бы не поверили. А если бы поверили — стало бы хуже.

Он записал и это, и записал целиком.

— Вы боитесь? — спросил он.

— Сейчас нет.

— А раньше?

— Раньше боялся. Долго.

— Чего?

— Того, что мне зададут именно этот вопрос.

— И вот я его задал.

— И вот вы его задали, — сказал я. — Оказалось легче, чем я думал. И хуже.

Он положил карандаш.

Мне в эту минуту хотелось сделать одну очень простую вещь: сказать ему правду. Не потому, что стало страшно, — страшно как раз не было. Потому, что он четырнадцать месяцев работал честно, и врать ему было противнее, чем сидеть тут.

Я этого не сделал.

Не из хитрости. Я мысленно произнёс первую фразу в этой комнате, при изразцовой печке. После неё разговор кончился бы и начался другой: без него и без меня, только с тем, что положено делать с человеком, который такое говорит.

— Ладно, — сказал Ратников через минуту. — Тогда я вам скажу, что буду писать.

Тридцатого он объявил.

Объявлял он не один: в комнате был старший инспектор, был писарь и был ещё один человек, которого мне не представили и который за всё время ничего не сказал.

— По линии, которую я вёл, — сказал Ратников, — у меня два вывода. Они разные, и я прошу их не сливать.

Он прочитал первый.

— «Источник необычной для его возраста и подготовки зрелости метода не установлен».

Помолчал и прочитал второй.

— «Данных о враждебной деятельности не установлено».

Потом положил бумагу.

— Поясняю оба, — сказал он. — Первое означает: я четырнадцать месяцев искал и не нашёл. Не «нашёл и ничего там нет», а — не нашёл. Это не в вашу пользу и не против вас. Это про меня.