Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

В итоге я решился. От этого разговора мне в любом случае было не уйти. Рано или поздно мы должны были встретиться лицом к лицу — отец и сын, убийца и мститель. Лучше сделать это здесь и сейчас, нежели в Псковском Кремле.

— Буду готов через десять минут, — заверил я Козельского и закрыл дверь, не дожидаясь ответа.

Десять минут я потратил на то, чтобы привести себя в порядок — умылся, пригладил непослушные волосы, застегнул ворот рубашки, надел парадный камзол. Зеркало в ванной отразило мое лицо — осунувшееся, с темными кругами под глазами, с жестким, почти злым выражением.

Кинжал я оставил на месте, за поясом. На всякий случай.

По шикарным коридорам гостиницы мы с Козельским шли молча. Его шаги были бесшумными, как у призрака, — мягкие подошвы скользили по ковровым дорожкам, не издавая ни звука. Мои, напротив, гулко отдавались в тишине раннего утра, словно барабанный бой, возвещающий о приближении казни.

Псковский явился ко мне лично, презрев все устои и правила. Это было странно. По всем канонам придворного этикета, это я должен был явиться к нему — младший к старшему, сын к отцу, подданный к господину. Апостольный князь не покидал своей резиденции ради встречи с кем бы то ни было, кроме Императора. Его визит сюда, в эту гостиницу — пусть даже расположенную в его собственном городе — был нарушением всех мыслимых и немыслимых правил. Видимо, он был в курсе заключенной с Веславой сделки. Знал о нашем договоре. Понимал, что я больше не тот бесправный бастард, волю которого можно было игнорировать.

Я надеялся, что князя проинформировали не обо всех пунктах договора. Потому что в противном случае живым я из ресторана не выйду.

Ресторан «Ладья» располагался в отдельном крыле гостиницы. Пройдя сквозь строй официантов, которые при нашем появлении застыли по стойке смирно, мы оказались в небольшом помещении, стилизованном под кормовую каюту торгового корабля. Отдельный кабинет для особо важных гостей — я сразу понял это по роскоши отделки и по выражению лиц персонала.

Стены были обшиты темным деревом, отполированным до зеркального блеска. Низкие скамьи, обитые темно-красным бархатом, тянулись вдоль стен, создавая атмосферу уюта. Маленькие окна-иллюминаторы пропускали ровно столько света, сколько нужно для создания полумрака — не слепящего, но достаточного, чтобы различить лица собеседников.

Массивный деревянный стол, вырезанный из цельного куска дерева, был уставлен яствами. Серебряные блюда с нарезками, хрустальные графины с соками и морсами, корзинки с ароматной выпечкой, вазочки с медом и вареньем. От этого изобилия, от запахов еды, у меня сразу засосало под ложечкой. Организм, изголодавшийся за месяцы скудного питания на Полигоне, жадно реагировал на вид пищи.

Князь Псковский сидел не во главе стола, а сбоку, что немало меня удивило. Обычно он занимал центральное место — как подобает хозяину, как диктовал этикет, как требовало его положение. Но сейчас он устроился на скамье у стены, словно обычный безрунь, а не хозяин этого города.

Он окинул меня профессиональным взглядом опытного воина и политика. Его синие глаза, так похожие на мои собственные, скользнули по моей фигуре, отмечая каждую деталь — расправленные плечи, напряженные мышцы, руку, небрежно лежащую у пояса. Он заметил кинжал — я видел, как дернулся уголок его рта. Но он не стал комментировать, только улыбнулся — широко, открыто, словно приветствовал дорогого гостя, а не человека, поклявшегося его уничтожить.

— Присаживайся, блудный сын! — сказал князь и указал взглядом на скамью напротив. Его голос прозвучал тепло, по-отечески. — Иван Федорович, проследи, пожалуйста, чтобы нас с княжичем не подслушивали любопытные уши.

Козельский молча поклонился и вышел, бесшумно закрыв за собой тяжелую дубовую дверь, и мы остались вдвоем.

Я принял приглашение и сел на указанное место. Скамья оказалась удобнее, чем выглядела — мягкая подушка смягчила жесткость дерева, а высокая спинка позволила откинуться и принять расслабленную позу. Впрочем, расслабиться у меня не получилось. Каждый мускул был напряжен, а тело готово к бою.

Я откинулся на мягкую спинку и уставился на князя, не скрывая своей враждебности. Пусть видит. Пусть знает, что между нами нет и никогда не будет согласия, какую бы комедию мы ни разыгрывали перед публикой.

— Почему я не почувствовал давления твоей ауры? — спросил я вместо приветствия.

Это был не просто праздный вопрос. Рунная сила всегда оставляла след, всегда давила на окружающих, давила тем сильнее, чем больше рун на запястье. Пятнадцатирунный князь должен был ощущаться как бушующее пламя. А я не чувствовал даже тлеющего уголька.

— Когда разменяешь пятнадцатый ранг, тоже научишься, — ответил князь с легкой, покровительственной улыбкой и тут же ударил меня волной Рунной Силы.

Удар обрушился без предупреждения — мощный, сокрушительный, способный раздавить неподготовленного человека как букашку. Давление навалилось на грудь, на плечи, на голову, словно атмосфера вокруг меня внезапно сгустилась в сотни раз. Воздух стал тягучим и плотным, как застывающая смола. Кровь забурлила в жилах, а пульс подскочил до бешеного темпа.

Я выдержал удар, даже не поморщившись. Девять рун на моем запястье вспыхнули неоновым светом, принимая на себя основную тяжесть атаки, смягчая ее до терпимого уровня. Но если бы у меня не было этих девяти рун, я уже потерял бы сознание. Или умер — сердце просто остановилось бы, не выдержав нагрузки.

Князь смотрел на меня с явным интересом — изучающе, оценивающе, словно экзаменатор, проверяющий знания студента. Его улыбка стала шире, когда он увидел, что я не сломался.

— Неплохо, — констатировал он.

Облегчение накатило волной. Я позволил себе глубокий вдох — первый за несколько секунд, показавшихся мне вечностью. Руки едва заметно дрожали, но я спрятал их под столом, не желая демонстрировать слабость.

— Наверное, ты гадаешь, что заставило апостольного князя Псковского бросить все дела и лично пожаловать в эту дыру? — вскинув бровь, спросил он и продолжил, не дожидаясь ответа. — Уважение, Олег! Я выказываю искреннее уважение победителю Игр и заправскому интригану! Ты превзошел мои самые смелые ожидания!

Он говорил это с такой гордостью в голосе, словно речь шла о его личном величайшем достижении. Словно он вырастил сына-чемпиона, а не отправил на смерть нежеланного бастарда. Словно между нами не было непреодолимой пропасти из крови и ненависти.

— Интригану⁈ — я позволил своему удивлению прорваться наружу.

Князь усмехнулся — ядовито и многозначительно.

— Не я же охмурил