Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Серебряный выслушал её, чуть склонив голову набок и в уголках губ магистра дрогнуло нечто, похожее на уважение.

Коровин ничего не сказал. Старый фельдшер сидел в торце, сложив тяжёлые руки на животе, и лицо у него было до того нейтральным, отсутствующим, словно весь этот разговор шёл на чужом языке и его не касался. Семён мельком глянул на него и ничего не понял, ни тревоги, ни возмущения. Каменное спокойствие человека, который то ли задремал с открытыми глазами, то ли знает что-то, чего не знают остальные.

— Конкретика, — повторил Серебряный, и впервые за разговор в его голосе появилась тяжесть. — Извольте. Только давайте сразу условимся, то, что я скажу, нельзя выносить за пределы этой комнаты. Речь не о больничных дрязгах, не о том, кто кому не так ассистировал. Речь об Империи.

* * *

— Даю норадреналин. Даю объем. — Руки Шаповалова летали над стойкой, он стравливал в вену вазопрессор и гнал следом физраствор под давлением манжеты. — Не реагирует! Пятьдесят на тридцать! Аппарат, выключай аппарат, он её добивает!

Тревога на плазмаферезе завизжала, датчик уловил обвал давления в контуре и требовал остановки. На панели замигал красный свет. На мониторе гемодинамики кривая давления почти легла на изолинию, тонкий, нетивидный пульс под ней частил.

Палец мой завис над кнопкой «стоп». Один нажим и я останавливаю насос, спасаю давление, и вместе с ним оставляю в её крови половину невымытого яда. Второго захода может не быть, повторно гепаринизировать пациентку с расходящимся стволовым швом я не рискну.

Я убрал палец с кнопки.

— Не останавливать, — сказал я. — Игорь Степанович, ещё норадреналин. Удвоить объем. Лейте в нее всё, что есть на стойке, держите сердце руками, пока я дочищаю. Нам осталось десять минут. Она их продержится.

— Она не продержится десять минут на тридцати миллилитрах! — Шаповалов уже не говорил, он кричал, и понимал, что вливает в пациентку литр за литром и видит, что не успевает. — Илья, я её теряю! Решай!

Он работал на пределе, я видел это краем глаза, не отрываясь от колонки. Обе руки Шаповалова летали над стойкой и веной. Левой он выжимал мешок с физраствором, посаженный под манжету тонометра и накачанный до трехсот миллиметров, под таким давлением раствор шёл в вену сплошной струей, и пол-литра ушло в Анну за минуту.

Правой он титровал норадреналин, добавляя в линию каплю за каплей, разгоняя дозу выше всех писаных потолков, два микрограмма на килограмм в минуту, четыре, шесть. Сосуды Анны не отвечали, оставались дряблыми, пустыми, потому что плазмаферез забирал из русла объём быстрее, чем Шаповалов успевал его возмещать.

— Добавьте мезатон в отдельную линию, — бросил я. — И поднимите ноги. Каталкой, валиком, чем угодно, верните ей в сердце то, что осело в ногах.

— Кладу ноги, — он метнулся к изножью, подхватил оба голеностопа и вздёрнул ноги Анны вверх, под прямым углом, удерживая их собственным плечом. Аутотрансфузия, пол-литра крови из ног потекли обратно к сердцу самотёком, без единого прибора, старый приём, который работал, когда не работало ничего. — Так?

— Так. Держим.

Цифра на мониторе дрогнула. Сорок на двадцать пять. Сорок пять.

— Поднимается, — выдохнул Шаповалов, и в голосе у него мелькнуло недоверие. — Сорок пять на тридцать. Пятьдесят на тридцать два. Илья, она отвечает.

— Держим линию. Не отпускай ни мезатон, ни ноги, — я смотрел на плазму на выходе из колонки. Она медленно светлела, мучительно медленно, отдавая мембране остатки растворенной дряни, каждый процент чистоты я оплачивал минутой её жизни на тридцати миллиметрах. — Ещё пять минут. Я знаю, что прошу невозможного. Дайте мне пять минут этого давления, и я сниму с её крови всё.

— У тебя их три, — отрезал Шаповалов. — На большее моей фармакологии не хватит, потом у неё откажут почки от такой дозы прессоров. Три минуты, Илья, и я останавливаю тебя сам, своей рукой.

— Три так три. Льём. Держим, — я следил за колонкой, за тем, как медленно светлеет плазма на выходе, отдавая яд мембране. — Ещё немного. Ну же.

Мне нужны были глаза, которых у меня не было.

Приборы показывали кровоток, давление, насыщение, всё, что снаружи. Но единственное, что имело значение прямо сейчас, лежало глубже любого датчика, просыпается ли ствол. Я чистил кровь вслепую, и каждая лишняя минута на гепарине приближала катастрофу, а каждая отнятая минута грозила оставить яд недовымытым. Мне нужно было поймать тот момент, когда ретикулярная формация стряхнёт наркоз и начнет оживать, поймать раньше монитора, чтобы успеть остановить очистку до того, как разжиженная кровь найдет слабый шов.

В этом и была ловушка.

Останови я плазмаферез слишком рано, в крови останется яд, и Анна снова провалится в свой химический сон, теперь уже навсегда, потому что второго захода на гепарине стволовой шов не переживёт. Останови слишком поздно, я вымою из неё не только чужой медиатор, но и тот тонкий баланс, на котором держится только-только оживающий мозг, плюс лишние минуты гепарина, это лишние минуты, когда любой скачок давления рвёт сосуд.

Окно между «рано» и «поздно» было узким, мерилось секундами, и ни один прибор в этой реанимации не умел его показать. Прибор увидит пробуждение тогда, когда оно уже случится, по пульсу, по дыханию и движению. А мне нужно было увидеть его за минуту до, на уровне Искры, куда не доставал ни один монитор. Сонар бы достал, но его не было.

Айла как будто поняла это без слов.

Летяга поднялась с края кровати и зависла над грудью Анны. Ее огромные чёрные глаза закрылись, перепонки раскинулись широко, как два серебристых паруса, и воздух вокруг неё задрожал. Она собирала себя для тонкой работы, для астрального импульса, которым нащупывают чужую Искру в глубине тела, не тревожа её. Я затаил дыхание. От нее зависело, узнаю ли я вовремя.

Фырк на моём плече зашипел.

Я почувствовал, как он подобрался, как напряглась под лапами ткань халата. Залётная белка висела над его двуногим, делала важную работу для его хирурга, и стерпеть это триста лет прослуживший хранитель не мог.

— Слишком медленно, летучая мышь! — взвизгнул он. — Пока ты раскачиваешься, она трижды помрёт! Посторонись, я сам!

— Фырк, нет…

Поздно. Он сорвался с плеча торпедой.

В полёте он врезался в Айлу,