"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

— Во второй паре, вторым.

— Значит, ниже.

— Ниже.

Командир кивнул сам себе и больше об этом не сказал.

Радист попросил сменить его на десять минут. Сменить было некому. Он сказал «понял» и остался.

В эти минуты я слушал уже не связь, а собственное дыхание, и оно мне мешало.

Я вышел из землянки и постоял у входа. Снаружи было хуже: там вообще ничего не было слышно.

Я вернулся.

Потом прошло короткое и ясное:

— Принимаю группу.

Голос был того, кого назвали следующим ещё перед вылетом.

— Есть, — сказал командир вслух, хотя ответить ему было некому. — Есть.

— Записывать? — спросил писарь.

— Записывай.

— Что писать?

— Пиши как слышал.

Я знал, что если скажу сейчас вслух то, что думаю, меня выслушают: за четырнадцать месяцев я научился говорить так, что меня выслушивали.

Я не сказал.

Не потому, что был скромен, а потому, что не знал ничего, чего не знали бы они, и потому, что сказать мне было нечего.

Дальше было длинно и рвано.

Я не буду складывать из этого картину: картины у меня не было ни тогда, ни потом. Были куски, и куски шли не подряд, и половину съедало чужое.

Из того, что я слышал сам и что записал писарь, стояло вот что.

Что кто-то сказал: «Идёт правее, снижается».

Что кто-то сказал: «Я его вижу».

Что через минуту сказали: «Он идёт домой».

Что после этого новый ведущий — тот, что принял, — сказал две вещи подряд, и обе я слышал целиком, потому что в эту минуту чужое ушло.

Первая была про то, что задачу он сокращает.

Вторая была про то, что двое идут с уходящим.

— Сокращает, — повторил командир. — Понял.

Он сказал это не в микрофон, а себе.

— Он имеет право? — спросил я.

— Он ведёт, — сказал командир. — Значит, имеет.

Ещё минут двенадцать шло чужое почти сплошь. Один раз в чужом мелькнуло наше — два слова, и оба про топливо.

Возвращаться они начали через тридцать пять минут.

Я вышел на старт за десять минут до срока и стоял там с дежурным.

— Сколько их? — спросил дежурный.

— Столько же, сколько ушло.

— Это я знаю. Я спрашиваю, сколько придёт.

Я не ответил.

Первым пришёл не тот, кого ждали первым.

Первым пришёл прежний ведущий — тот, который не отвечал. Он пришёл один, раньше всех, и с ним рядом не было никого, потому что двое, которые шли с ним, отстали на середине и пришли позже.

Он сел с ходу.

Сел он плохо, но сел, и прокатился до самого конца, и встал не там, где надо, и не заглушил.

Он не заглушил, и мотор работал ещё минуту после того, как открыли кабину; заглушил его чужой человек, влезший на плоскость.

К нему бежали ещё до того, как он встал.

Дальше я видел то, что видел с сорока шагов, и передаю только это.

Кабину открывали двое. Открыли не сразу. Потом один из них крикнул назад что-то короткое, и от землянок побежали ещё.

Его вынимали долго.

Когда вынули, стало видно только, как ему досталось: левая сторона кабины была разбита, а левая рука не работала совсем.

Он был в сознании.

Он ничего не сказал — ни героического, ни другого. Он только спросил, все ли сели, и ему сказали, что ещё идут, и он на это ничего не ответил и закрыл глаза.

Пока его несли, кто-то подобрал с земли перчатку и понёс отдельно, и донёс до самой землянки, и там не знал, куда её деть.

Фельдшер был на площадке, и это был первый раз за всю мою инспекторскую службу, когда фельдшер оказался там, где он был нужен, в ту минуту, когда он был нужен.

Кто-то сказал, что надо было садиться на живот. Ему сказали заткнуться. Он заткнулся.

Его унесли на носилках. Носилки несли четверо, и несли неровно, потому что бежали.

Машину его откатывать не стали. Оставили там, где встала, и весь день обходили.

Остальные приходили ещё двадцать минут, и приходили парами и поодиночке.

Кто-то сел нормально. Один прошёл над стартом и ушёл на второй заход, и второй заход у него вышел не лучше первого, но он сел. Ещё один пришёл со стороны, с которой не ждали, и его сначала приняли за чужого.

Дежурный считал вслух и один раз сбился, и его никто не поправил, потому что все считали про себя и все получали одно и то же.

Пришли все.

Я не буду писать это так, как пишут в таких случаях: у нас в тот день не было чистого счёта. Три машины сели повреждёнными. Одну потом смотрели трое суток и всё равно не решили, что с ней делать. Вторую сразу отдали в ремонт.

И был один тяжёлый.

Тяжёлый — это не то слово, которое говорят на площадке. На площадке говорят «его увезли» и потом два дня спрашивают друг у друга, не было ли чего.

Повреждения считали до двадцать пятого. Считал не я: я записал, сколько насчитали, кто считал и что счёт не окончен.