Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

и все каким-то чудом стало по-прежнему. Они сядут кружком, как в старые времена, будут болтать и смеяться, время повернется вспять, и он начнет жить заново, не совершая ошибок. Ему так хотелось в это верить. Выйдя на поляну и увидев у костра Эю и двух Ке, он даже решил поначалу, что с ними все в порядке.

Эя обернулась, услышав шаги. Ее зрачки были мутными, серыми.

– Кто здесь?

– Это я, – пролепетал Маати, тяжело дыша. – Со мной все хорошо. Но Вандзит убежала.

Большая Ке разрыдалась. Маленькая обвила рукой дрожащие плечи подруги, тихо сказала что-то, прикрыв глаза. Ее ресницы намокли от слез. Маати сел. У костра валялась его перевернутая миска.

– Она ослепила нас троих, – произнесла Эя. – Мы ничего не видим.

– Прости, – только и мог ответить Маати.

– Помоги мне, – попросила она, указывая на что-то. Поэт огляделся и заметил разбитые дощечки. – По-моему, тут все осколки, но надо проверить.

– Нет, – сказал Маати. – Забудь об этом.

– Не могу. Я должна попробовать. Немедленно. У меня получится.

В костре лопнула ветка, Эя повернулась на звук. Ее губы были решительно сжаты, в незрячих глазах горела ярость. Полы халата трепетали на ледяном ветру, будто флаг.

– Нет, – повторил Маати. – Этого делать нельзя.

– Я готовилась много недель. – Голос Эи звенел. – Только помоги мне сложить осколки, и я…

– Ты можешь погибнуть. Ты изменила пленение и не станешь ничего делать, пока мы его не проверим. Израненный слишком важен, спешить нельзя. Подождем. Может, Вандзит еще вернется.

– Но, Маати-кво… – заспорила Эя.

– Она одна в лесу, без воды, без пищи. Она продрогла и напугана. Ее предали, – продолжал он. – Поставь себя на ее место. Она узнала, что единственные друзья хотят ее убить. Андат наверняка изо всех сил рвется на свободу. Она даже не поела. Ей холодно, она голодна и растерянна. Кто поможет, кто утешит ее, кроме нас? Податься ей больше некуда.

– Простите, Маати-кво, – вставила Маленькая Ке, – но вы сами сказали, что собирались ее убить. Она не придет.

– Откуда нам знать? – не сдавался поэт. – Подождем.

К утру Вандзит не вернулась. Черное небо стало чуть светлее, затем посерело. Тишина наполнилась щебетом и звонкими криками птиц, в их гомоне Маати различил трели жаворонков и зябликов. Сквозь темноту проступали очертания деревьев, ряд за рядом стволы и кроны из мглистых становились коричневыми и наконец обретали свой настоящий облик. Девушка и андат без следа исчезли в глуши, и, когда восток порозовел и разгорелся пожаром, все поняли, что Вандзит не придет.

Маати раздул угли вчерашнего костра и заварил чай. Большая Ке плакала не переставая, сколько ни утешала ее подруга. Эя сидела у костра, завернувшись в халат. Ее лицо посерело от изнеможения. Маати подал ей горячую пиалу. Они не обменялись ни словом.

Когда пришло время уходить, поэт взял пояса запасных халатов и связал из них веревку. Он повел за собой Эю, она – Маленькую Ке, а та – Большую. Совсем как в детской игре, только сейчас игра стала гнусной и жуткой. Маати шел по тропе, предупреждая учениц об опасностях – тут бревно, здесь уступ, не поскользнитесь на грязи. Палатки и посуду они бросили в лагере.

К удивлению Маати, лодка была уже на плаву. Перевозчики работали споро, молча. Когда поэт окликнул их, старик замер и уставился на него, раскрыв рот. Впервые за всю дорогу его лицо выразило какое-то сильное чувство.

– Нет! – отрезал лодочник. – Мы так не договаривались. Где еще одна девчонка? Та, что была с младенцем?

– Не знаю, – крикнул Маати. – Она ушла ночью.

Помощник догадался, чего хочет старший, и начал убирать сходни, конец которых утопал в липкой, черной грязи. Маати, охнув, бросил повод, тяжело шагнул в ледяную воду и схватился за ускользающую доску.

– На этот счет уговора не было, – повторил старик. – Пропавшие девушки, слепые? Нет уж!

– Мы погибнем, если вы нас бросите, – сказала Эя.

– Он за вами присмотрит.

Лодочник махнул на поэта, стоявшего по колено в иле.

Маати рассмеялся бы, не будь ему так страшно.

– Он стар и очень болен. – Словно в доказательство своих слов, Эя подняла лекарскую сумку. – Если он умрет, вы оставите трех женщин на верную гибель.

Лодочник нахмурился, перевел взгляд с нее на поэта и сплюнул в воду.

– Ладно. Но только до первого предместья, не дальше.

– Мы и этому будем рады, – сказала Эя.

Маленькая Ке пробормотала, что могла бы попросить и большего, однако Маати затаскивал на берег сходни и ничего не ответил. Провести по доске трех слепых женщин было непросто, но поэту и молодому лодочнику это все же удалось, только Маленькая Ке слегка задела подолом воду. Наконец Маати забрался в лодку, мокрый и перепачканный грязью до самого пояса. Он поплелся на корму и сел так близко к печи, насколько позволил старик. Эя окликнула поэта, нашла его по голосу и опустилась рядом. Перевозчики с ними не заговаривали, отводили глаза. Молодой ушел на нос, что-то сделал там, крикнул старшему. Тот ответил, колесо загремело, шлепая по воде. Покачиваясь, лодка вышла на середину реки.

Они бросили Вандзит. Единственный в мире поэт, обладающий силой андата, девушка с ребенком на руках, осталась одна в осеннем лесу. Что она станет делать? Как будет жить? И если придет в отчаяние, какую месть обрушит на мир? Маати смотрел, как в печи пляшут языки пламени.

– На юг плыть быстрее, – сказал он.

Лодочник взглянул на поэта, пожал плечами и крикнул что-то помощнику. Тот ответил, старик повернул руль. Колесо зашумело громче, и лодка накренилась.

– Дядя? – спросила Эя.

– Все кончено, – ответил Маати. – Что нам остается? Искать ее по всем лесам к югу от Утани? Для этого нужна помощь. Люди.

– Помощь, – повторила Эя так, словно он предложил снять звезды с неба.

Маати открыл рот, но скорбь и гнев сдавили горло. Он выругался и заставил себя продолжить:

– Нам нужен Ота-кво.

25

– Вы вернетесь к нему? – спросила Ана. – Когда все это кончится.

– Зависит от того, что для тебя значит «кончится», – ответила Идаан. – Что мой брат убедит поэтов оживить всех погибших в Гальте и Чабури-Тане? Отстроить город, разделаться с пиратами, а потом отпустить андата и утопить все книги? Если ты об этом, значит ты ждешь вчерашнего дня.

Ота шевельнулся, притворяясь, будто еще спит. Солнце уже поднялось и согрело ему лицо, за бортом ворковала вода, а тихий, монотонный шум гребного колеса звучал почти как музыка. Тут бы и задремать, но каждая косточка ныла, даром