Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

работать. В трёх шагах от меня на кровати лежала моя пациентка, под погасшими, в паутине трещин мониторами, я не знал про неё сейчас ровно ничего, ни пульса, ни давления, ни сатурации, ни даже того, она ли это вообще.

Для лекаря нет положения хуже, чем тело, до которого не дотянуться. Каждая минута без контроля над больным после такого удара могла оказаться последней, фибрилляция, остановка дыхания, тромб, что угодно, и я бы даже не узнал об этом, пока не стало бы поздно вмешиваться. Грудная клетка под одеялом поднималась и опадала ровно, это я видел через всю комнату, и пока что держался за одну эту ниточку.

Серебряный поднимался у двери, цепляясь за косяк. Кровь из носа он так и не вытер, она засохла тёмной дорожкой по губе.

— К ней, — выговорил он. — Надо к ней, пока она не собралась с силами.

Мы двинулись к кровати с двух сторон, врозь, чтобы разделить её внимание. Я успел сделать два шага.

На третьем меня встретила преграда. Воздух впереди уплотнился, спружинил и мягко отшвырнул меня назад. Серебряного откинуло так же. Мы оба отлетели туда, откуда шагнули, к стенам.

Хихиканье стало громче.

«Куда собрались?» — голос звучал лениво и сыто, без всякой спешки. — «Я же предупредила. К этому телу не подходите. Оно теперь моё, я только-только в нём освоилась, тёплое и удобное, как нагретая постель».

— Анна, — сказал я в пустоту, не зная толком, к кому обращаюсь. — Анна, вы меня слышите? Вы в больнице, в Муроме. Вам ничего не угрожает, мы вас лечим.

«Анна», — повторил голос и снова засмеялся. «А ты упрямый, сынок. У тебя её глаза, такие же упрямые. Жаль будет, если придётся их прикрыть. Но я прикрою, если станешь мешать».

У меня по спине прошёл холод. Эта тварь смотрела на меня глазами моей матери, звала меня сыном, и в голосе не было ни единой капли того тепла, с каким меня могла бы она звать.

Фырк на моём плече вжался в воротник так, что коготки прошли сквозь ткань. Впервые на моей памяти у него не нашлось ни одной шутки. Он зашептал мне в самое ухо, торопливо и испуганно:

— Двуногий, это не она. Слышишь? Я тут три дня у её изголовья сижу, я её запах наизусть выучил. Так вот сверху пахнет чужим. А она сама где-то под низом, тихо-тихо. Это поверху чужак расселся.

Я не успел переспросить. Ррык стоял над кроватью с опущенной башкой, шерсть дыбом, и молчал, и этот молчащий лев напугал меня сильнее любого рыка. Айла прилипла к карнизу серебристым комком и не шевелилась.

— Назад, — Серебряный мотнул головой в сторону двери. — Здесь мы её только злим. Балков!

В дверях возник Балков. Старший его опергруппы. За плечом у Балкова маячили ещё двое менталистов помоложе.

— Купол на бокс, — бросил Серебряный. — Глухой, наружный. Держать, пока не сниму команду.

Балков молча повёл рукой. Его люди встали по сторонам двери и проём затянуло знакомой мутной голубизной, теперь снаружи, отрезая кровать с тем, что на ней лежало, от коридора. Хихиканье в голове сразу сделалось глуше, будто кто-то прикрыл дверь в комнату, где работает радио.

Мы отступили в предбоксник. Шаповалов привалился к стене, он был серый и тяжело дышал.

— Это не она, — сказал он. И повторил упрямо, для себя: — Илья, это не она. Я Аню знаю. Тихая была, добрая, мухи не обидит. Так говорить, как сейчас, она не умела никогда. Это чужие слова и голос чужой.

— Я знаю, — сказал я. — Похоже на отходняк. Десять лет под глушилкой, операция, наркоз. Мозг всплывает рывками, путается, бредит, не понимает, где он и какой нынче год. После долгой комы такое сплошь и рядом. Вы же знаете, что люди после месяца под аппаратом могут сутками нести околесицу и шарахаться от собственных детей.

— Бывает, — Шаповалов отнял от стены спину, потёр лицо ладонью. — Только не такое, Илюша. Бред об стену взрослых мужиков не швыряет и мониторы не жжёт.

— Значит, к простому отходняку прибавилась её Искра, которой не на что опереться, кроме голого инстинкта, — я говорил и сам выкладывал картину. — Сознание спит и телом не управляет. Силой, выходит, тоже никто не управляет. Надо вернуть ей сознание по-настоящему, до самого конца. Пока хозяйка не проснётся и не возьмёт вожжи, тело будет делать что вздумается, а вздумалось ему одно, чтобы его не трогали.

— Приводить в чувства? — Серебряный обернулся от купола, и смотрел он на меня как на тяжелобольного. — Вы предлагаете снять с заряженного ствола последний предохранитель. Нет, всё наоборот. Топить её глубже, утроить седацию, добавить барбитураты, бензодиазепины, всё, что найдётся в этих стенах, и держать под, пока она не провалится в сон без снов и силы. Запереть наглухо и дождаться гасителей из Москвы. И ещё одно, чего вы пока не знаете. Тот выброс, что мы приняли за штурм, засекли не одни мои операторы. Такой столб Искры читается за сотню вёрст. К утру сюда потянутся все, кто умеет смотреть на небо, и Радулов из них не последний. Чем дольше она открыта, тем дальше слышно. Я не дам ей кричать на всю округу до рассвета.

— А до Москвы сколько лёту? — спросил Шаповалов. — Три часа? Четыре? Вы намерены полночи держать в барбитуратной коме конвертер, который пробивает ваши купола за минуту. И не забудьте, магистр, что за этой стенкой ещё много больных. Если тут рванёт, их размажет первыми, они даже проснуться не успеют.

— Тем более что глубже мы уже пробовали, — я кивнул на купол за спиной. — Всякий раз, когда мы её зажимаем, она бьёт сильнее прежнего. Я не топлю пациента до смерти из страха перед ним. Их всех можно вытащить. И её тоже.

— Вашей веры в медицину, Разумовский, хватило бы на три прихода, — устало сказал Серебряный, прикрывая глаза. — Жаль только, что ствол мозга в неё не верит. Но решать вам, она ваша мать, не моя. Я лишь говорю, чем это пахнет.

— Илья, мы здесь!

Голос Семёна. Я обернулся. По коридору реанимации к нам почти бежали мои. Семён впереди, за ним Зиновьева с Тарасовым, и последней, чуть отстав, Лена. Грач остался держать Центр, как я и велел, и это было