Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Анна пошевелилась. Веки её дрогнули и поднялись. И мать посмотрела прямо на меня. Посмотрела и не сказала ни слова.

Я оказался у кровати в один шаг. Лекарь во мне отодвинул сына в сторону, потому что сын сейчас был бесполезен, а лекарь мог хоть что-то делать руками.

Зрачки. Я посветил ей фонариком в оба глаза, они сузились одинаково. Реакция на свет есть. Я повёл пальцем перед её лицом, вправо и влево и взгляд пошёл за пальцем, плавно, без рывков.

Следит. Взял её ладонь, попросил сжать, и пальцы слабо, но послушно обхватили мои, с обеих сторон одинаково. Надавил на ногтевое ложе, отдёрнула руку. Чувствительность в порядке.

Пульс я нашёл на запястье. Шестьдесят шесть, ровный, наполненный, атропин своё отработал. Дыхание спокойное, грудная клетка ходит свободно. Кожа тёплая, в меру влажная. По всему, что я мог пощупать и разглядеть без приборов, передо мной лежал живой человек с работающим мозгом.

И этот человек молчал. Смотрел на меня в упор и в глазах не было ни узнавания, ни испуга. Чистый, пустой взгляд новорождённого, который ещё не научился собирать мир в единую картинку.

— Не жди от неё сейчас разговоров, — Шаповалов подошёл и тяжело оперся о спинку кровати, сам едва держась на ногах. — Кора только-только включилась после трёх суток наркоза и после вот этого всего. Сознание есть, а соображение разом не вернётся. Это часы, дни, иногда недели. Она как аппарат, который загрузился, но ни одной программы ещё не открыл. Дай ей время, не дёргай.

Серебряный сидел на полу там, где осел, привалившись спиной к разбитой стойке. Лицо у него было пепельное, под глазами набрякли мешки, которых час назад не водилось, и подниматься он не пытался. Балков присел рядом на корточки, тихо о чём-то спросил, и магистр едва заметно качнул головой.

— Уведите его, — сказал я. — Ему лежать надо, а не геройствовать. И воды дайте.

Балков с одним из менталистов подняли Серебряного под руки. Он не сопротивлялся, и это пугало меня сильнее всего, что я о нём знал, — Серебряный, который позволяет себя вести под локотки. У двери он всё-таки задержался, повернул ко мне серое лицо.

— Я загнал её обратно, Разумовский, — проговорил он. — Но не знаю надолго ли и что именно я загнал. Когда ваша мать заговорит, а она заговорит, спросите её первым делом, что в ней сидело. И будьте добры, поделитесь со мной.

Его увели.

Лену уводила команда. Семён вёл её, обняв за плечи, почти неся на себе, Зиновьева поддерживала с другой стороны. Лена переставляла ноги сама, но смотрела в пол, и была белее простыни, с бурыми разводами под носом.

— В Центр её, — сказал я им вслед. — Уложите, тёплое питьё, давление померяйте. Глаз не спускать. Поплывёт, сразу за мной.

— Сделаем, Илья Григорьевич, — отозвалась Зиновьева.

Тарасов молча подобрал с пола сорванную кем-то капельницу, поставил стойку на колёса и откатил к стене, освобождая проход. Они ушли.

Мы остались втроём. Я, Шаповалов и женщина на кровати, которая смотрела в потолок и молчала. Фырк перебрался с моего плеча на тумбочку и сидел там нахохлившись. Ррык улёгся у двери, Айла вернулась на карниз.

Шаповалов опустился на тот самый табурет и долго смотрел на Анну.

— Что это было, Илья? — спросил он наконец.

— Не знаю. Я думаю, — сказал я и принялся думать вслух, потому что молча думать у меня в эту ночь уже не получалось. — Смотрите, что выходит. Десять лет назад её организм перерабатывал Искру, как никто во всей Империи. Радулову нужна была эта сила, он пришёл за ней. Только выкачать конвертер просто так нельзя. Сперва его надо обесточить. Запереть.

— Кристалл, — сказал Шаповалов.

— Кристалл, это пробка, замок на двери, — я качал головой, складывая мысль. — А я думаю, он поставил ещё и сторожа. Что-то поверх её Искры, какую-то защиту, чтобы никто чужой не добрался до сердцевины и не снял сливки вперёд него. Мы вынули замок, разбудили дом и сторож проснулся вместе с домом. Принял нас за воров. И стал гнать.

Шаповалов медленно кивнул.

— С этого упыря станется, — сказал он глухо. — Он Орлову в голову гадость подсадил так, что мы целый год причину искали. Поставить на собственную добычу замок, да ещё с собакой, это как раз в его духе.

* * *

В ординаторской Диагностического центра было тесно и непривычно тихо.

Лену усадили в кресло, накрыли пледом, сунули в руки кружку сладкого чая. Она держала кружку обеими ладонями, грела о неё пальцы и упрямо выпрямляла спину всякий раз, как та норовила согнуться.

— Я в порядке, — повторила она в третий раз. — Правда. Голова немного кружится. Сейчас пройдёт.

Никто ей не верил, но и спорить никто не лез. Зиновьева пристроилась рядом на подлокотнике и краем глаза следила, не побелеет ли Лена снова, не поведёт ли её вбок.

Тарасов стоял у окна, скрестив руки, и смотрел в чёрное стекло, за которым угадывался двор и редкие фонари.

— Одного не пойму, — сказал он, не оборачиваясь. — Серебряный, магистр, верхушка Канцелярии, половина Империи под ним на цыпочках ходит. А он сегодня чуть не плакал и просил помощи у нашей Лены, у ординатора из губернской больницы. Это что же за тварь такая в той палате, если её и он испугался.

— Тварь, которую Илья Григорьевич всё равно собрался вылечить, — сказала Зиновьева. — Вместе с хозяйкой. Ты же его знаешь. Для него там не тварь, для него там пациент с осложнением.

— Вот именно, — негромко сказал Семён.

Он сидел в углу, отдельно от всех, и крутил в пальцах колпачок от ручки. Все обернулись к нему.

— Что именно, Сём? — спросила Зиновьева.

— А то, что для него всегда пациент. Кто угодно, — Семён поднял голову. — Маньяк, который резал людей по всей губернии. Дух, который однажды чуть его самого не убил. Для Ильи Григорьевича они все одинаково, те, кого надо спасти. Без разбора. И я вам так скажу. Я давно думаю, что это не доблесть. Это диагноз.

В ординаторской стало совсем тихо. Лена медленно повернула к нему голову.

— Ты соображаешь, что говоришь? — спросила она.

— Соображаю, — Семён не отвёл глаз, хотя ему было явно не по