Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

Вернуть ей этого мальчика я не мог. Между ним и ней легла пропасть провалившихся в никуда лет, а над её кроватью стоял теперь чужой, выросший человек с его лицом, и от этого лица ей хотелось, возможно, кричать.

А потом взгляд её пополз вверх. По одеялу, по моему рукаву, моей руке, к лицу. И упёрся во взрослого мужчину со светлыми глазами.

Я увидел, как в её разбитый, наскоро сшитый мозг сложил из моих черт картинку и узнал её. Светлые глаза, высокий лоб, линия скул — всё то, что досталось этому лицу от Григория Радулова и что я каждое утро встречаю в зеркале над раковиной как чужое наследство. Её сломанный разум надел на меня лицо отца. Лицо человека, который десять лет держал её на столе и по капле выкачивал из неё душу. Мать смотрела на сына — и видела перед собой своего палача.

В её глазах не осталось и следа от пустоты. В них полыхнул конкретный страх, у которого есть имя и есть лицо. Моё лицо.

Рука, которую я держал, выдернулась из моей ладони с неожиданной силой и прижалась к груди, закрываясь. Анна вжалась затылком в подушку, отодвигаясь от меня настолько, насколько позволяло обессиленное, едва живое тело.

Монитор, который Шаповалов подкатил и подключил к ней, пока я возился с осмотром, мгновенно отозвался тревожным писком. Зелёная цифра пульса поползла вверх, шестьдесят шесть, семьдесят четыре, восемьдесят пять, девяносто восемь.

Двойную угрозу я просчитал за долю мгновения, потому что на размышления времени не было вовсе. Угроза первая, душевная, я сам, моё лицо, мой голос, это для неё спусковой крючок, кнопка ужаса.

Вторая, телесная и куда более срочная, тахикардия после операции на стволе мозга рвёт едва затянувшиеся швы, гонит давление вверх, а то и раскачивает ту самую слепую силу, что час назад уже разнесла полбокса.

Я резко убрал свое лицо, выпрямился и ушёл вбок и вверх, прочь из её поля зрения. И заговорил, тем гипнотическим лекарьским тоном, в котором не остаётся ни сына, ни мужчины, ни вообще отдельного живого человека. Одна спокойная, ровная стена голоса.

— Тише. Вы в палате. Вы в безопасности. Никто вас здесь не тронет. Тише. Всё хорошо.

Зелёная цифра дрогнула и поползла обратно, девяносто, восемьдесят, семьдесят два. Дыхание под моё ровное бормотание выравнивалось и успокаивалось. Страх медленно уходил из её глаз, а вместе с ним уходила и она сама. Взгляд снова мутнел, отпускал моё лицо, уплывал к потолку, в безопасную пустоту.

Через минуту передо мной опять лежал лоскутный человек и смотрел в никуда. Контакт оборвался, я сам его оборвал, потому что иначе он убил бы её.

Шаповалов стоял у стены и смотрел на всё это, не двигаясь и кажется, не дыша. Я услышал, как он тяжело сглотнул.

— Она ищет мальчишку, Илья, — проговорил он тихо. — А видит перед собой своего мужа.

Я промолчал.

Шаповалов отлепился от стены, подошёл и встал в ногах кровати, там, куда не доставал её мутный взгляд. Долго смотрел на неё молча.

— Я ведь её девчонкой помню, — сказал он наконец, тихо, будто себе одному. — Тоненькая, смешливая, коса до пояса, полгорода за ней бегало, а она над всеми только посмеивалась, — он сглотнул. — Уберечь бы её тогда. От всего, что потом было. Я ведь рядом крутился, портфель ей до школы таскал, в рот заглядывал. А не уберёг. Прозевал, как её затянуло в эту тьму, и пальцем не шевельнул. Столько лет прошло, а себе до сих пор не прощу.

Он не договорил, махнул рукой и умолк.

А я смотрел на него и понимал то, чего он вслух не сказал и, наверное, уже не скажет никогда. Этот жёсткий, немолодой человек полвека назад любил мою мать — любил тихо, безнадёжно, и пронёс это сквозь всю жизнь, до седины. Вот откуда его упрямое «это не она» там, в коридоре, его серое лицо, его руки, что впервые на моей памяти подрагивали. Я понял всё это разом, целиком, и промолчал. Такое вслух не трогают.

— После поговорим, — сказал я. На этот разговор у меня сейчас не было ни сил, ни свободного места внутри.

Отойдя от кровати я наконец поймал то, что должно было броситься мне в глаза много раньше.

Я ведь только что наклонялся к ней вплотную. Держал за руку. Дышал ей в лицо. Напугал до паники, до пульса под сотню. И всё это время воздух над ней не плавился. Не дрожал маревом, не густел.

Купол Серебряного давно сняли, изоляции не осталось, защите ничто не мешало развернуться во всю ширь, а её не было. Та сила, что швыряла взрослых, тяжёлых мужиков об стены, молчала всё то время, пока я тискал её хозяйку и доводил до слёз ужаса.

Шаг к кровати я сделал медленно. Протянул руку. Положил ладонь ей на плечо.

Ничего. Тёплое плечо под тонкой казённой рубашкой, ровное дыхание под моими пальцами. Никакого отброса и гула в черепе.

Тогда я обернулся к своим, ко льву, разлёгшемуся у двери, к летяге на карнизе, к бурундуку на тумбочке.

— Почему она не ударила сейчас? — спросил я их тихо. — Я лез к ней руками, дышал в лицо, напугал до полусмерти и ничего, тишина. А Серебряного, магистра, с порога впечатало в стену, — я перевёл дыхание и задал второй вопрос, тот, что мучил сильнее. — И ещё. Вы трое. Тысячелетние духи. Такие древние и всесильные. Вы стояли и смотрели, как Серебряный с Леной рвут себе жилы, как у Лены идёт кровь. Почему не помогли? Почему не ударили с ними заодно по этой защите?

Фырк опустил голову, и хвост его обвис.

— Мы не могли, двуногий, — сказал он, и в голосе не было ни тени привычной ехидцы. — Не оттого, что струсили или не хотели. Просто не могли. Руки связаны.

Ррык поднял огромную башку, и его глаза в полутьме разгромленного бокса горели ровным, тяжёлым золотом.

— Кровь Лукумонов, — пророкотал он, и от низкого баса дрогнули пузырьки в неработающей капельнице. — То, что встало в ней на дыбы, это первородная защита. Она вшита в самую суть её Искры, в основу основ, она древнее любого вашего менталиста и старше всех ваших Канцелярий, вместе взятых. А мы, духи, связаны Пактом. Древним, тем, что старше нас самих. Нам заказано поднимать силу