Фантастика 2026-171 - Игорь Валерьевич Минаков

на защиту, которая пахнет кровью наших Хозяев. Для меня ударить по этому щиту, всё равно что подрубить столб, на котором держится небесный свод. Я скорее лягу тут и сдохну у твоих ног, Лукумон, чем трону его хоть когтем.

Айла на карнизе развернула серебристые перепонки и сложила их обратно.

— Эта сила жила в ней всегда, с самого её рождения, — сказала она своим тонким, чистым голосом. — Только десять лет её держали стиснутой в кулаке. Разум Радулова давил сверху, кристалл в стволе запирал изнутри. Двойной гнёт. Оттого в Эфесе, когда ты резал её на холодном столе в подвале, она и молчала, не шелохнулась. Защита спала, придавленная, и ты, Лукумон, принял эту тишину за слабость. А три дня назад твои руки вынули кристалл и усыпили её кору. Сняли зажим. И защита распрямилась, как стальная пружина, которую десять лет держали сжатой до отказа. Теперь она на воле. Слепая, оглохшая, бьёт во всё, что шевелится поблизости. Но одно она признала сразу, с первого касания, без всякой ошибки. Твою кровь. Своего она не тронет.

Эту картину я складывал стоя, не шевелясь, кусок к куску. Слепая защита её рода, оглушительно сильная, не видела во мне врага по одной простой причине, я был её кровью, её продолжением.

Вот почему мне дозволено было трогать мать там, где Серебряный не смел и шагу ступить. Вот почему она шарахалась от моего лица, а из неё в меня не било при этом ни единой искры. Тело признавало во мне сына даже тогда, когда разум принимал меня за палача. Не сразу, но признало. Кровь оказалась честнее памяти.

— Что они тебе говорят? — тихо спросил от стены Шаповалов. Духов он не слышал, видел только, как я разговариваю с пустым, на его взгляд, боксом, и давно отучился лезть с расспросами.

— Говорят, что эта защита у неё родовая, по крови, — ответил я. — Слепая и старше всего, что мы с вами знаем. Менталиста она бьёт насмерть, а меня не трогает, потому что я ей сын. Оттого я и смог к ней подойти, а Серебряный не мог.

Шаповалов переваривая долго молчал.

— То есть из всех людей на свете, — сказал он наконец, — подойти к ней без риска для жизни можешь ты один. Сын, которого она в упор боится. Весёлая арифметика.

И в этой стройной, выверенной картине я разглядел тупик, из которого не было ни одного медицинского выхода.

Чтобы вернуть мать по-настоящему, с памятью, с речью, с ней самой внутри, кору нужно разбудить. Поднять сознание до самого верха. Но сознание, это ведь не одна только память. Это ещё и воля. И страх.

Стоит ей очнуться в полную силу, осознать, где она и сколько лет её держали на привязи, увидеть, наконец, ясно моё лицо, она запаникует, неизбежно, насмерть. А паника на её сердце, на её сосудах, на свежих швах ствола означает гипертонический криз и инсульт. Я разбужу её и тем же самым движением убью.

Усыпить кору обратно, седацией, до дна, чтобы не осталось ни страха, ни паники, тоже нельзя. Тогда без всякого присмотра останутся голые инстинкты. И слепая защита, которой плевать на любые дозы дексдора, на всю мою фармакологию, снова поднимется и разнесёт корпус по кирпичику.

В прошлый раз её, надорвавшись, задавил Серебряный. Сейчас Серебряного нет, его увели едва живого, и второго магистра-менталиста у меня под рукой не водится и не предвидится.

Разбудить нельзя — убью. Усыпить нельзя, взорвётся вместе с больницей. А времени совсем не оставалось. Радулов мог засечь этот выброс, почему-то я в этом не сомневался. Столб её Искры били в облака, его видели за десятки вёрст. Он придёт за ней. И он, в отличие от меня, точно знает, как давить эту защиту, потому что давил её десять лет подряд, изо дня в день. На руках у меня не было ни одного хорошего хода. Только плохие, и из них предстояло на ощупь выбрать наименее смертельный.

— Тупик, Игорь Степанович, — сказал я вслух. — Разбудим и убьём страхом. Усыпим, выпустим то, что снесёт корпус, а Серебряного, чтобы давить, больше нет под рукой. И времени не осталось. Радулов идёт сюда, я это нутром чую. Он-то знает, как ломать эту защиту. Я не знаю.

— А если полумеры? — Шаповалов не сдавался, перебирал вслух, как перебирал бы на его месте я. — Не топить наглухо, а лёгкую седацию. Чуть притенить кору. Чтобы и страха поменьше, и защита не сорвалась.

— Золотую середину мы уже пробовали, — сказал я. — Дексдор и был этой серединой. Чуть притенил кору и получили вот это. У её защиты нет полутонов, Игорь Степанович. Либо хозяйка в полном сознании и держит силу сама, либо хозяйки нет и сила на воле. Серёдки между этими двумя нет, я бы дорого дал, чтоб она нашлась.

— Тогда позвать кого-то на подмогу, — не отступал он. — Серебряный говорил про гасителей из Москвы.

— Гасители давят грубо, в лоб, — качнул я головой. — Бить по этой защите в лоб, то же самое, что духам, они мне только что объяснили почему. Можно расшатать саму основу, на которой она держится. Да и пока те гасители долетят, тут всё двадцать раз кончится, в ту сторону или в эту.

Шаповалов помолчал, признавая поражение.

— И что ты будешь делать? — тихо спросил он.

— Пока ничего, — сказал я. — Сидеть рядом и думать. Иногда только это и отделяет живого больного от мёртвого, лекарь, который сидит рядом и думает, вместо того чтобы суетиться и делать глупости. Идите, Игорь Степанович. На вас лица нет, вам надо сесть и отдышаться. Дальше я сам.

Он постоял, тяжело кивнул и пошёл к двери. На пороге обернулся, будто хотел что-то сказать, но только махнул рукой и вышел.

Звать Шаповалова обратно к этому безнадёжному раскладу я не стал. Молча взял свободный стул, придвинул к кровати, но поставил его позади, за спинкой, у самого её плеча, так, чтобы оказаться вне её поля зрения. Чтобы, если она снова всплывёт из своей мути, не увидеть моего лица и не захлебнуться страхом.

Сел. Как к травмированному пациенту, для которого ты сам, твоё лицо, это главная угроза в комнате.

Я слушал ее дыхание и считал вдохи, по старой реанимационной привычке. И впервые за всю это время