Деньги не пахнут 10 - Константин Владимирович Ежов

Безусловно нарочно бросил эту фразу между делом, словно не придавая ей значения, но знал — она разлетится быстрее сплетни. Стоило инвесторам разойтись по своим ужинам и кулуарам, как эти слова начнут кочевать из уст в уста, обрастая интонациями, домыслами и азартным блеском в глазах. Война за ИИ уже витала в воздухе — пахла озоном, как перед грозой.

Когда же вернулся в офис, меня уже ждали операционный директор Крейн и продакт-менеджер Лоран. В переговорной стоял сухой запах бумаги, пластика и кондиционера, а на стеклянном столе лежали аккуратно разложенные папки.

— Шон, пора начинать встречу.

Сегодняшний разговор был далёк от романтики больших идей — речь шла о налогах. Декабрь вообще был месяцем холодных расчётов. Это время, когда прибыль начинала кусаться, а налоговая — дышать в затылок. Слишком большая доходность означала одно — платить придётся со всего. Поэтому прибыль приходилось… уменьшать.

Метод был старый и проверенный. Даже если акция выглядела перспективной на годы вперёд, рынок иногда давал короткую просадку. В этот момент мы продавали бумаги, фиксировали убыток — на бумаге, разумеется — и терпеливо ждали тридцать дней. Потом возвращались, будто ничего не случилось.

Мы расставались с акциями с трагическим видом, словно хоронили старую любовь, а затем, когда внимание налоговой ослабевало, тихо писали им снова и возвращали всё на круги своя.

Расставание из-за денег, а потом неловкое «привет, как ты?» — ровно так же это и выглядело. И пока мы крутились в этом бухгалтерском танце, незаметно подкралась дата. 21 декабря.

День, когда «Орёл-9» от Space Z должен был взмыть в небо, а Аарон Старк — проснуться легендой.

«Только бы без сюрпризов…»

В прошлой жизни запуск прошёл идеально, но сейчас был слишком тесно связан со Старком. Слишком много нитей, слишком много мелочей, которые могли сложиться в тот самый эффект бабочки.

С удовольствием бы посмотрел трансляцию запуска в прямом эфире — услышать рёв двигателей, увидеть, как металл рвёт небо… Но судьба распорядилась иначе.

В этот вечер проходила рождественская вечеринка Pareto Innovation. Организацией занимался Гонсалес.

Место выбрали эффектное — Pier 36, прямо у воды. Вечерний воздух был солёным, холодным, пах рекой и электричеством гирлянд. Но ещё у входа меня встретило нечто… монументальное.

Огромная скульптура с моим лицом возвышалась над гостями.

«Мы благословляем вас на максимальную доходность.»

— Это…

Запахло духом WSB за версту — дешёвый пафос, мемы и перебор. Совсем не мой стиль.

Но внутри было ещё хуже. Главный экран в центре зала сиял надписью:

«Пророк родился в декабре»

А за ним — десятки LED-панелей, заполненных моим лицом под разными углами.

Медленно повернулся к Гонсалесу.

— Это точно рождественская вечеринка?

Он лишь широко ухмыльнулся.

— Два в одном.

— Два в одном?

И тут со всех сторон рванули фейерверки. Грохот прокатился по залу, стекло задрожало, люди зааплодировали.

— С днём рождения!

— Ах да…

Только сейчас до меня дошло — сегодня и правда был мой день рождения. Похоже, Гонсалес решил объединить всё в один праздник — Рождество, день рождения и культ личности. Вот только баланс был явно нарушен.

«Интересно, а где тут вообще Рождество?»

Даже беглого взгляда хватало, чтобы понять — ёлка здесь явно проигрывала моему портрету. Да и вступительная речь ведущего не оставляла никаких сомнений.

— Сегодня мы празднуем явление основателя Pareto Innovation — Шона — и пришествие нашего спасителя.

Зал, залитый светом прожекторов и пахнущий шампанским, озоном от аппаратуры и сладковатым дымком сценических эффектов, был разбит на тематические зоны. И каждая, без исключения, воспевала меня так, будто я уже при жизни стал мифом. Вот, например.

«Храм святого Шона».

Уголок, стилизованный под дельфийское святилище. Каменные колонны, искусственные трещины, запах ладана. На стенах — «Десять заповедей» и молитвы, когда-то гулявшие по WSB, аккуратно выведенные каллиграфическим шрифтом.

«И узрит он грядущую язву, и падёт она на землю… но Пророк предскажет её».

Под этим лозунгом располагалась интерактивная зона. Гостям предлагали примерить защитные костюмы — те самые, что мелькали в новостях во время паники вокруг Эболы. Пластик шуршал, молнии визжали, люди смеялись, фотографируясь.

Чуть дальше.

«Ведьма, продающая ложную кровь, примет суд святого Шона».

Здесь разыгрывали целое представление — в металлической бочке горел костёр, в который с театральной торжественностью бросали копии NDA компании Theranos. Бумага вспыхивала, трещала, пепел поднимался в воздух, пахло гарью и дешевыми чернилами.

Но самым проработанным, самым безумным местом было…

«Здесь покоится старый гигант; слава его обратилась в прах, а сила исчезла, словно ветер».

Народ быстро окрестил эту зону «Могилой Акмана».

Ровные ряды надгробных плит, холодных и тяжёлых на вид. На каждой — название позиции, которую Акман был вынужден закрыть во время истории с Herbalife и Valiant. В центре возвышался массивный памятник, и надпись на нём была выбита без всякого стеснения:

«Позиция Herbalife (2012–2015)»

RIP

И было в этом всём нечто странное.

«Слишком качественно».

Это были не декорации из пенопласта. Настоящий мрамор — холодный, тяжёлый, с прожилками. Такой роскоши точно не могло быть на тот бюджет, который утвердил.

«Значит, Гонсалес платил из своего кармана».

Теперь становилось понятно, почему сотрудники единогласно выбирали его ответственным за корпоративы.

«Экономия на мне — инвестиция в себя».

И уже мысленно кивнул, довольный, как вдруг…

Динь-динь-динь-динь!

Громкий колокольный звон прорезал зал. Ведущий, сияя, схватил микрофон.

— Итак! Начинаем легендарный боксёрский поединок! Кто осмелится бросить вызов⁈

В центре зала красовался настоящий ринг. Канаты блестели, мат был свежий, ещё пах резиной.

На подиуме лежали два костюма. Белая акула. И чёрно-белая Касатка.

— Мы воссоздаём эпическое противостояние прошлого! Кто выйдет на ринг и сразится⁈

Зал взорвался криками и смехом, руки взмыли вверх. Но стоило участнику в костюме белой акулы натянуть голову, как…

Пи-и-ип!

Где-то свистнули. К рингу тут же подбежали сотрудники и начали туго связывать акуле руки и ноги верёвками. Узлы затягивались с хищным скрипом.

— У белой акулы штраф! Вы все знаете, за что!

Это была отсылка к инциденту с Epicura — к тому моменту, когда белая акула уже не могла открыть рот, не звуча так, будто произносит расистское оскорбление.

Хохот прокатился волной. Толпа кипела, предвкушая зрелище. А я смотрел только на часы.

«Запуск в восемь вечера… верно?»

И уже собирался незаметно ускользнуть, раствориться в шуме и огнях, как вдруг…

…? В поле зрения попали две фигуры. Одна — с каменным лицом, сжатой челюстью и взглядом, полным глухой ярости. Это был