Рассвет русского царства. Книга 6 - Тимофей Грехов

охапке прелой соломы, прижимая к себе сверток. Увидев меня, на её лице отразилась такая буря чувств, что я невольно замер. Она перевела взгляд на ребёнка, поцеловала и, крепко прижав, подошла к решётке.

Рядом с ней сидел Ванька Кожемякин.

— Ты зачем с ножом кинулась на воинов? — спросил я, нарушая тишину.

Марьяна вздрогнула, сильнее прижимая к груди спящую Анфису.

— Я подумала, что это тати, — ответила она дрожащим голосом. — Только начало светать, а тут крики, дверь вышибли… Я только вошла, чтобы госпожу Любаву разбудить, и испугалась. Так ещё и Анфиса закричала… Я схватила первое, что под руку попалось. А это нож оказался. И не кидалась я с ним, а просто со страха всего лишь перед собой держала.

Сказав это, она опустила глаза.

Я перевёл взгляд на Ваньку. Было видно, что ему досталось, и под глазом красовался приличных размеров фингал.

— Здрав будь, Дмитрий Григорьевич, — прохрипел он, как оказалось, разбитыми губами. — Спасибо, что пришёл. Хоть… хоть кто-то о нас вспомнил. — Он смотрел на меня с благодарностью, ведь знал, что я пришёл забрать их ребёнка из тюрьмы. Тем временем стражник, звеня ключами, открыл дверь камеры. И я шагнул внутрь.

— Дай мне её, — тихо сказал я и осторожно протянул руки к спящей Анфисе.

Девочка шевельнулась, открыла глаза и прижалась к маме… И даже в полумраке подземелья, при свете факела, я увидел… это мои глаза. Голубого цвета. У Ваньки и Марьяны были карие глаза.

Девочка замерла, разглядывая моё лицо.

— Сколько ей зим? — спросил я.

— Она родилась в конце весны, как мы переехали в Москву, — ответил Ванька.

— «Примерно полтора года», — про себя подумал я.

— Привет, — сказал я, улыбнувшись ребёнку. Девочка ничего не ответила, и тогда я предпринял вторую попытку взять её на руки и, к моему удивлению, она сделала то же самое, потянувшись ко мне крохотной ладошкой. Видимо, её часто брали на руки разные люди при дворе, раз она не испугалась чужака.

Когда я прижал её к груди, что-то перевернулось во мне, поднялось что-то, чего я не испытывал ни разу в этой жизни: ни когда ковал первый клинок из дамасской стали, ни когда выиграл первый бой с татарами, ни даже когда Алёна сказала мне «я дома».

Это была моя дочь.

Тем временем Марьяна смотрела на нас, и по её щекам текли слёзы. Но она молчала. Мне сложно было представить какие эмоции она испытывала, но уверен, она понимала, что ребёнку здесь не место, и что я уж точно не дам девочку в обиду.

Что до Ваньки… Судя по его лицу, он был просто благодарен, что я пришёл помочь им. А обо всё остальном он не догадывался.

Я прижал Анфису к себе, чувствуя, как она обхватила мою шею тонкими ручками и уткнулась носом в мое плечо.

— Я заберу её, — поднимаясь сказал я. — С ней всё будет хорошо… обещаю.

Марьяна кивнула и всхлипнула, закрыв рот ладонью. После чего я продолжил.

— А за тебя и Ваньку я буду хлопотать, слышите? — я посмотрел на них сверху-вниз. — Не сдавайся, Ваня… Марьяна. Я обещаю… сделать всё, что в моих силах…

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. После чего я вышел из камеры, унося на руках своё дитя, которое даже не знало, что я его отец. Позади лязгнул засов, но на обратном пути я не останавливался ни перед одной камерой. Разве что перед тем, как подняться по лестнице на выход, я передал стражнику ещё две серебряные монеты, чтобы он переселил Марьяну и Ваньку в камеру посуше, и дал им еды и покрывал.

Девочка, вопреки моим опасениям, не плакала. Она лишь уцепилась пальчиками за борт моего кафтана и с любопытством озиралась по сторонам, глядя на мир с высоты седла.

Напряжение, державшее меня с той минуты как Иван Васильевич объявил приговор, начало отпускать.

Алексей ехал рядом, чуть отстав. Он молчал, но я чувствовал на себе его взгляд. Пару раз я поворачивал голову и ловил его ухмылку, прячущуюся в усах. Он знал правду, и эта правда, кажется, забавляла его.

Когда мы въехали на широкий двор подворья Шуйских, всё говорило о трауре, охватившем их дом. И не успели к нам подбежать холопы, чтобы забрать лошадей, как на крыльцо вышла Анна Тимофеевна.

На ней была глухая чёрная одежда — от платка, скрывающего волосы, до самого подола.

Увидев нас, она сделала шаг вперёд и замерла. Её взгляд скользнул по сыну, убедившись, что тот цел, и остановился на мне. Точнее, на свёртке в моих руках. В её покрасневших глазах мелькнуло искреннее удивление.

Наконец-то подбежал конюх и перехватил поводья. Мне пришлось на секунду передать Анфису подоспевшей служанке, чтобы спешиться, но едва мои сапоги коснулись земли, я тут же забрал дочь назад.

После чего мы поднялись по ступеням.

— Проходите, — сказала Анна Тимофеевна и, пропустив нас в дом, пошла следом. И стоило нам пройти через сени в горницу, спросила. — Чей это ребёнок, Дмитрий?

Анфиса почему-то именно в этот момент заворочалась и начала хныкать. У меня не было опыта общения с детьми, тем более с такими маленькими. Единственное, я мог предположить, что тряска в седле её укачала, а теперь, в тепле, голод и усталость взяли своё. Да и не стоит забывать, что событий для неокрепшей детской психики было слишком много.

— Марфа! — позвала Анна Тимофеевна одну из девок. — Забери, покормить дите надобно.

На зов явились две женщины, и тут же забрали у меня Анфису, после чего,

воркуя над ребёнком, унесли её вглубь дома. А Анна Тимофеевна жестом пригласила нас сесть.

— Так чей же? — повторила она свой вопрос, глядя мне прямо в глаза.

Я вздохнул. Врать этой женщине, я просто не мог.

— Это моя дочь, Анна Тимофеевна, — ответил я. Её брови чуть дрогнули, но она промолчала, ожидая продолжения. — Мать её — Марьяна, жена Ваньки Кожемякина, что служили Ряполовским, — продолжил я, не отводя взгляда. — Это долгая история, начавшаяся ещё в те времена, когда я только вставал на ноги в Курмыше. Ванька… он не знает. Думает, что это его кровь.

В горнице повисла тишина.

— Прошу тебя, Анна Тимофеевна, — сказал я, склонив голову в знак уважения, — сохрани эту тайну. Для всех она просто девочка, которую я взял на попечение из жалости к семье, когда-то жившей в моей вотчине.

Анна Тимофеевна долго молчала.

— Грех это, Дмитрий, — наконец произнесла она тихо, но без осуждения в голосе. — Великий грех чужую жену знать. Но… — она