Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

Пять животных в стационаре. Ни одного паспорта. Комарова вернётся. И когда вернётся — заберёт их всех.

Двери вагона закрылись. Поезд дёрнулся и понёс меня обратно, к окраине, к маленькому Пет-пункту, где меня ждали двое людей, верящих, что я что-нибудь придумаю.

Я всегда что-нибудь придумывал. За шестьдесят лет не было случая, чтобы мозг подвёл.

Но сегодня мозг молчал.

* * *

Вернулся к восьми вечера. Клиника сияла чистотой — даже в полумраке это чувствовалось. Пахло хлоркой, антисептиком и свежестью, и линолеум блестел так, что в нём отражались жалюзи.

Ксюша и Саня сидели в приёмной. Ждали. По их лицам я прочитал надежду раньше, чем открыл рот. И мне пришлось эту надежду убить.

— Подстава, — сказал я. — Контрольная закупка. Контакт под колпаком, точка под наблюдением. Документов нет. И не будет.

Ксюша опустила голову. Руки на коленях сжались в кулаки, костяшки побелели. Саня откинулся на подоконнике и уставился в потолок, закусив губу.

Тишина. Из стационара доносилось мерное посапывание Пуховика и тихое шипение нейтрализатора в боксе Шипучки. Феликс молчал — даже он, видимо, чувствовал, что момент для лозунгов неподходящий.

— Что тогда? — Ксюша подняла голову. Глаза за стёклами очков блестели, но голос держался.

— Расходитесь, — я стянул мокрую куртку и повесил на крючок. — Утро вечера мудренее. Я подумаю. Что-нибудь придумаю.

Слова прозвучали слабее, чем хотелось. «Что-нибудь придумаю» — фраза-заглушка на случай, когда план рухнул и нового пока нет. Ксюша услышала эту слабость — я видел по её глазам. Саня тоже. Но оба промолчали, потому что иногда молчание — единственная форма поддержки, которую можно предложить, не нарушив чужого достоинства.

Они ушли. Ксюша — первой, тихо, через переднюю дверь. Саня — за ней, с Пухлежуем под мышкой, задержавшись на пороге ровно на секунду — оглянулся, хотел что-то сказать и не сказал.

Я остался один.

Сел за стол, уронил голову на руки и просидел так минут десять, слушая собственное дыхание. Из стационара тихо позвал Пуховик: «…человек?.. человек тут?.. грустно… почему грустно?..»

Пуховик чувствовал моё настроение. Эмпатическая связь — штука обоюдная: я слышал его, он — меня. И сейчас барсёнок уловил то, что я тщательно прятал от Ксюши и Сани, — страх.

— Всё хорошо, малыш, — сказал я в пустую приёмную. — Спи.

«…не хорошо… но ладно…»

Умный зверь.

Я выключил свет, запер клинику и побрёл домой под дождём.

* * *

Утро пришло серое и злое. Ветер гнал по тротуару мокрые листья, фонари ещё горели, и Питер выглядел так, будто не ложился спать, а провёл ночь за тем же занятием, что и я, — ворочался и думал о плохом.

Я подошёл к Пет-пункту в семь десять и увидел их раньше, чем ожидал.

Саня стоял на крыльце. Без розового фартука — в куртке, с поднятым воротником, руки в карманах. Напряжённый, как гитарная струна перед тем, как лопнуть. Рядом топталась Ксюша, и лицо у неё было такого цвета, что я мысленно прикинул дозировку валокордина.

— Утренние пташки, — сказал я, подходя. — Что случилось?

Саня не улыбнулся. Хотя Саня всегда улыбался — по привычке, по характеру, по жизненной необходимости. Контрабандист без улыбки — как хирург без перчаток: профнепригоден. Но сейчас на лице Шустрого лежала серая, плоская серьёзность, от которой мне стало не по себе ещё до того, как он открыл рот.

— Мих, — голос тихий, ровный. — Плохие новости. Куда уж хуже, да? Смотри… только аккуратно. Головой не крути.

Я замер. Рука с ключом от двери повисла в воздухе.

— Через дорогу, — Саня еле двигал губами. — Кафе «У Марины». За витриной. Третий столик слева.

Я повернул голову. Медленно, как поворачивают голову, почуяв взгляд снайпера: осторожно, миллиметр за миллиметром, чтобы движение не привлекло внимания.

Кафе «У Марины» стояло через дорогу — пять минут ходьбы в обычный день, тридцать метров по прямой. Витрина запотела от утренней сырости, но я разглядел достаточно.

За третьим столиком, у самого стекла, сидела Комарова. Серый костюм, прямая спина, чашка кофе на столе. Она смотрела на дверь Пет-пункта. Не отвлекаясь, не оглядываясь, с цепкой неподвижностью рыбака, караулящего поплавок.

Перед ней лежал блокнот с засаленной обложкой, и ручка с погрызенным колпачком торчала из пальцев, готовая зафиксировать любое движение.

Саня вздохнул — длинно, тяжело, как вздыхают перед тем, как произнести то, что произносить не хочется.

— Сегодня фокус с закрытой дверью не прокатит, Мих. Эта Швабра устроила себе наблюдательный пункт, — он помолчал. — Мы в осаде.

Глава 6

Пальцы нащупали пластину жалюзи и отогнули её на миллиметр. Ровно настолько, чтобы видеть улицу, и не настолько, чтобы оттуда увидели меня.

Комарова сидела за третьим столиком от двери кафе «У Марины». В профиль, в пол-оборота к окну. Серый костюм сегодня сменила на синий и даже сквозь запотевшее стекло я различал бледное пятно лица с опущенными углами рта.

Она смотрела на дверь Пет-пункта.

Я мысленно снял шляпу. Методично работает тётка. Въедливо.

Жалюзи щёлкнули, и пластина с треском вернулась на место.

— Мих, — за спиной раздался тихий и придавленный голос Сани. — Она что реально там весь день будет сидеть?

— Весь. И завтра тоже. И послезавтра, пока мы не сдадимся, не съедем или не изжаримся от нервов, — вздохнул я.

— Шеф, — Ксюша стояла посреди приёмной с той же рулеткой в руке. Похоже, они сроднились. — А мы… мы же теперь не сможем открыться? Вообще? Если она нас из кафе пасёт?

Саня привалился к стене у двери стационара. Пухлежуй устроился у ног хозяина и обиженно сопел — зверь кожей чуял общее настроение.

Я стоял у окна, смотрел на собственное отражение в стекле и считал. В голове гудели цифры, которые лучше бы молчали, потому что успокоения от них не прибавлялось.

Аренда помещения, квартира, корма, расходники, кредит и прочее.

Неделя простоя и мы в глубоком минусе. Две недели и я пакую инструменты.

Закрыться нельзя. Ни при каких обстоятельствах.

Значит, работаем. Под носом у инспекторши, в двух шагах от её блокнота, с бабушками и собаками, пробирающимися к нам огородами. Это называется партизанская медицина, и где-то очень далеко, в прошлой жизни, я таким уже занимался, когда Синдикат закрыл одну мою частную практику за «нарушение корпоративной лояльности», и пациентов приходилось принимать в подсобке у знакомого алхимика, по записи, по