Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

В это время Рома с бульдогом как раз проходили мимо крыльца. Ксюша через форточку уже махала им рукой и шипела «в переулок, в переулок, во двор, скидка!», и они послушно свернули, исчезнув за углом.

Я метнулся встречать.

* * *

К обеду мы приняли пятерых.

Каждый раз схема работала как швейцарский механизм. Саня в кафе отвлекал Комарову на мелочь и дурацкие вопросы. Ксюша в приёмной перенаправляла клиентов в переулок с такой жалостливой убедительностью, что половина из них приходила к чёрному ходу с уже готовым сочувствием к измученному доктору. Я принимал в операционной и выпускал через ту же заднюю дверь.

Комарова сидела за своим столиком, пила кофе за кофе и скребла ручкой в блокноте, ни о чём не догадываясь. Снаружи помещение Пет-пункта выглядело закрытым. Никакого движения у двери. Дверь с вывеской стояла запертой, жалюзи опущенными, и только жёлтый свет в глубине окон приёмной выдавал, что внутри кто-то есть — но это мог быть я, разбирающий бумаги, а не принимающий пациентов.

Идеальная конспирация. Временная, зыбкая, но пока рабочая.

В половину третьего пришло первое затишье. На улице поредело, следующий пациент был записан на пятнадцать ноль-ноль, и у нас образовалось окно — минут сорок на передышку.

Я сел за стол в приёмной. Ксюша плюхнулась на стул напротив и стянула халат — там, под ним, обнаружилась футболка, уже мокрая на спине.

Мой телефон пиликнул.

Сообщение от Сани: «Взяла борщ жуёт. Держитесь щас без меня полчаса».

Я показал Ксюше экран. Она хмыкнула и утёрла лоб тыльной стороной ладони.

— Михаил Алексеевич, — сказала она негромко.

— Да?

Она помолчала, подбирая слова.

— А почему мы, — осторожно начала она, — просто не заберём их по домам? На пару дней, пока эта… пока Комарова не отстанет. Я могу взять Пуховика. Саня — Пухлежуя. Вы — ну, кого-нибудь. Пересидим неделю, документы найдём, потом вернём.

Вопрос был хороший. Толковый, по делу, и в голове у меня уже крутились ответы.

— Ксюш, — я откинулся на стуле, сцепив пальцы на затылке. — Подумай. Куда ты заберёшь Пуховика?

— Домой. У меня кровать есть. Тумбочка. Он в тумбочке поспит.

— Хорошо. А что насчёт Искорки?

Ксюша открыла рот, закрыла. Попробовала ещё раз.

— Искорка…

— Искорка раскаляется до девяноста градусов, — ровно продолжил я. — Она недавно выжгла три куста, обуглила два тополя и расплавила пластиковую ванночку усиленного типа. Чихнёт у тебя в квартире — займётся подстилка. Кашлянёт — пойдёт огонь в вытяжку. Перепугается грохота лифта или громкого разговора из соседней квартиры — и полетит вся штукатурка. Это не зверь для съёмной однушки, Ксюша. Это передвижной камин.

Ксюша кивнула, опустив глаза.

— А Шипучка? — продолжил я. — У мимика в плевке серная кислота семидесятипроцентной концентрации. Одна случайная капля на ковёр — дырка до пола. На диван — прожжёт до пружин. На холодильник — разъест эмаль. Панкратыч, когда детёныша принёс, уже сковородку чугунную выбросил, потому что мимик на неё плюнул — и всё, чугуну амба.

— Ясно, — тихо сказала Ксюша.

— Феликс уже недавно сменил место жительства. Стресс ему противопоказан. А переезд в незнакомую квартиру, в незнакомый дом, к чужим запахам — это стресс высшей категории. У него может случиться откат, и тогда мы получим не говорящую сову-марксиста, а молчаливую, обиженную сову-неврастеника, которая откажется от корма и сядет на ветку думать о судьбах пролетариата. Это в лучшем случае. Он же и так уже угрожал голодовкой. В худшем — у него отключится какая-нибудь функция Ядра, и мы потеряем уникальный экземпляр, которому я до сих пор не могу поставить диагноз по видовой принадлежности.

— Поняла, — кивнула она.

— Пухлежуй. Этот хотя бы спокойный и к Сане привязан. Его теоретически можно было бы передержать. Но это лишь один из пяти.

Ксюша тихо хмыкнула.

— Мы их не можем таскать, как мебель, — закончил я. — Каждый зверь в стационаре с особыми требованиями по температуре, влажности, защите. У меня на них оборудование стоит, в квартиру его не поставишь. И если мы их рассуём по углам, проблем станет не меньше, а в десять раз больше. Мы просто поменяем одну большую проблему в виде инспекции — на пять маленьких, каждая из которых может закончиться пожаром, кислотным пятном на паркете или нервным срывом у совы.

Ксюша сидела, сцепив пальцы на столе. Очки сползли на самый кончик носа, и она даже не поправила их.

— Выходит, мы тут сидим ради того, чтобы им было удобно, — произнесла она медленно. — Не ради себя, не ради клиники, а ради них. Чтобы им тепло было, чтобы в стационаре, чтобы с оборудованием…

Я посмотрел на неё.

— В этом и заключается наша работа, Ксюш, — сказал я. — Мы мучаемся здесь, ползаем на карачках под носом у инспекторши, врём старухам про сорвавшихся зверей и учим Саню проливать холодный чай — ради одного. Чтобы пятерым животным в стационаре было тепло, сыто и безопасно. Потому что если мы сделаем что-то иначе — кому-то из них станет хуже. Ни Пуховик не должен мёрзнуть в незнакомой тумбочке. Ни Искорка не должна лишиться керамической ванны. Ни Феликс не должен получить откат. Ради этого мы и работаем. Всё остальное — детали.

Ксюша помолчала. Потом медленно, задумчиво поправила очки.

— Такая уж наша фамтехская жизнь, — вздохнула она. — Ладно. Пойду дальше карточки заполнять.

* * *

К шести часам мы приняли восьмерых. Касса — двадцать две тысячи, с учётом скидок. Рекорд для обычного дня, а для нелегального подпольного приёма под носом у государственного инспектора — просто-напросто медаль за партизанскую отвагу.

Саня отправил ещё пять-шесть отвлекающих манёвров и к вечеру выглядел измотанным, но счастливым. Ему шла роль диверсанта. Пожалуй, даже больше, чем ему шла роль контрабандиста.

А потом система дала трещину.

Это случилось в половину седьмого, когда я заканчивал последний плановый приём Парень шёл к чёрному ходу, я провожал его, вернулся в приёмную и тут в окно я увидел Комарову.

И мне не понравилось то, что я увидел.

Комарова сидела за своим столиком уже не так расслабленно, как днём. Она подалась вперёд, к стеклу, и смотрела не на нашу дверь, а куда-то за угол здания — в сторону переулка. Блокнот лежал перед ней закрытый. Чашка отодвинута. В руке телефон, на который она